Станислав Шуляк - Непорочные в ликовании

— Кант велик, оттого что он мыслит. Ф. велик, оттого что он не мыслит, — сказал себе он. — Значение Ф. - в том, что он не приумножает массивов рассудительного в пространствах ментального универсума, — сказал себе Ф.

У него теперь было два дела: нужно было где-то обменять немного долларов и, пожалуй, наконец, съесть что-то, по возможности только не подцепив при этом ни дизентерии ни гепатита.

И вот Ф. отправился теперь на поиски.

16

Помещение было практически идеальным для целей, к которым предназначалось. Разве что потолок был невысоким; впрочем, не так уж он был невысок, и все же под ним вполне уместились на блоках две небольших лебедки, которые позволяли поднимать приличные тяжести, например, передвигать или наклонять огромные, выше человеческого роста, железные чаны с тяжелыми плотными крышками, когда возникала необходимость опорожнить их или, предположим, очистить. А делать это приходилось частенько — грязи и непорядка он не переносил.

Он был здесь один, он был всегда один, даже когда приходил кто-то, например, приносили новую работу, новый заказ, приносили эскизы или наброски — нужно было сделать так-то и так-то, такая-то поза, такой-то костюм, такое-то выражение лица. Впрочем, иногда этого всего могли бы и не говорить; подчас он и сам знал, как сделать лучше всего. Однако, он не спорил, но всегда подчинялся, без возражений и без обсуждения. Что заказывают, то и получат, говорил себе он, а его основная задача — сделать лишь все качественно.

Зал был велик, без окон и с глухими дверями с электроникой и сигнализацией, и, кто первый раз попадал сюда, так совершенно не мог определить, находится он выше или ниже поверхности земли. Невозможно было здесь определить и время суток; сам он часов носить не любил и иногда, бывало, зарабатывался до глубокой ночи или до утра, не зная, что уже ночь или утро. А бывало, что начинал работать ночью, а заканчивал только на другой день после обеда. Работы он не боялся, он ее скорее не замечал, руки сами уже знали, что нужно делать, вся последовательность операций сидела у него глубоко в подкорке. Резать — значит резать, зашивать — значит зашивать, помещать полуготовое изделие в чан в необходимой позе на специально изготовленном металлическом каркасе, заливать доверху нужными реактивами — он делал и это. А нервов у него, кажется, не было вовсе. За это его и ценили. И вознаграждали к тому же весьма достойно. Оттого и сторонились его, как будто бы он был прокаженный. Но это-то его беспокоило весьма мало.

Впрочем, он никогда не бывал один; он любил разложить на столах пять или шесть тел сразу и понемногу работать с ними со всеми поочередно. Были ли души всех этих мертвецов где-то рядом, или все это чушь и блажь, и есть одна только физиология, он не задумывался, но ему иногда казалось, что некоторые тела издают голоса, когда, например, он впервые их касается скальпелем (тогда они всхлипывают или вскрикивают), а когда он уже долго работает с ними, и они устают его умолять или упрашивать, так начинают разговаривать вполне умеренно и рассудительно. Он им отвечал редко, ощущениям своим доверял не слишком, и уж, во всяком случае, тех не пугался.

Меньше всего он был маньяк, сумасшедший или садист; такое предположение даже абсурдно. Он был исполнитель в чистом виде, без ненужных эмоций, он никогда не задумывался о постороннем и несущественном, а может даже, и вообще ни о чем не задумывался. Вот и сейчас он спокойно готовился к работе; он знал, что станет работать весь остаток дня и часть ночи. При помощи лебедки он неторопливо разложил на столах шесть тел, в том числе Казимира, Максима Перевалко — голова у того ни к черту не годилась, и ее следовало бы сразу удалить, — тела еще двоих молодых людей с огнестрельными ранами и двух женщин с различными повреждениями, потом установил свет так, как ему было удобнее, включил вентиляцию, размотал шланг и, бросив его на цементный пол себе под ноги, открыл воду. Потом надел фартук и резиновые перчатки, поправил на лице круглые очки с тонкими проволочными дужками, натянул на лицо маску, а черную косичку, стянутую аптекарской резинкой, заправил сзади под воротник. Еще он разложил хирургический инструмент на нескольких столах так, чтобы все было под рукой, и огляделся. Теперь уж все было готово, можно было начинать.

17

Они воспользовались короткой передышкой, наехали чуть не на десятке машин, к тому же еще и сопровождение; словом, кавалькада вышла впечатляющей. Собственно, дела у них никакого не было, так просто, интересно было взглянуть, а то, что Ганзлий на совещании несколько раз возвращался к вопиющей ситуации захвата православного храма, было лишь очевидным поводом. Остановились за несколько кварталов, их встретили здесь два офицера из команды Драчнова и смущенные обилием высоких визитеров повели комиссаров дворами.

— Снайперы размещены на всех чердаках и крышах, — на ходу докладывал офицер как бы Драчнову, но, на самом деле, идущему рядом с Драчновым Коту. Был он известен благодаря его телевизионным расстрелам; в последнее время он вообще становился звездой, настоящей звездой. — Высунуться мы им не даем, но и для штурма у нас сил маловато.

— Отрезать свет и воду, и пусть сидят там пока не передохнут! — раздраженно бросил Драчнов. — А кто высунется — на месте укладывать!..

— Свет и вода уже отрезаны.

— Ждать результата можно до второго пришествия, — возразил Кот. — Попы себе ни в чем отказывать не привыкли, у них там запасов на полгода.

— А пить они святую воду могут.

— Надо применить газы и бронетехнику, — сказал кто-то из комиссаров, догоняя идущих впереди.

— И авиацию, — съязвил Кот.

— Черт! — крикнул тяжеловесный злой Драчнов. — Почему именно у меня случилось такое?!

— Потому что храм на твоей территории.

— Храмы есть на территориях всех комиссариатов, — возразил Драчнов.

— Твой все равно лучше.

— Очень остроумно!..

Кот, покусывая свои тонкие губы, молчал.

— Ну так что, — сказал один комиссар, — нам сегодня покажут что-нибудь?

— Сейчас, сейчас, — успокоил того провожающий офицер. — Еще два шага. Мы уже почти пришли.

Толпа комиссаров зашла вслед за офицером в парадную во дворе; громко топая, все поднялись на третий этаж по кривой черной лестнице, и один за другим зашли в квартиру с незакрытою дверью.

— Здесь наш наблюдательный пункт, — пояснил офицер. — Хозяев пришлось временно удалить.

В самой большой комнате с эркером находились несколько офицеров с радиотелефонами.

— Смирно! — звонко и ретиво выкрикнул кто-то, и офицеры встали навытяжку перед высокими гостями.

— Из этого эркера все хорошо видно, — сказал провожатый. — Но осторожнее, оттуда иногда палят без разбора.

Комиссары поочередно подходили к окну и, отодвинув занавеску, рассматривали уже обстрелянный и порядочно поврежденный храм. Видно и впрямь было все как на ладони.

— Где наши? — спросил кто-то.

— Заняты чердаки, крыши, подвальные помещения, — докладывал наблюдатель. — В храме три выхода: главный и два боковых. Все у нас под контролем — мышь не проскочит.

— Под контролем! — досадливо бросил Драчнов. — На месте топчемся.

— Ждем военных!..

— Военных! Неизвестно еще, кого они станут выкуривать!..

— В храме есть твои люди? — спросил Кот у Драчнова.

— Связь потеряна, — мрачно отозвался тот.

— А попы?

— Часть они отпустили. Часть сама там осталась.

— Много их там?

— Попов?

— Нет, этих…

— Человек сто. Или двести. И снайперы на колокольне. Главное, они хорошо вооружены!..

— А мы что, плохо?

— Причем здесь это?..

— А заложники?

— Прихожане — заложники. Ну, или эти… как их там? Молящиеся.

— Много их?

— Четыреста. Или пятьсот. Храм большой…

— И красивый!..

Лицо Драчнова сморщилось, будто от зубной боли или будто от лимона кислого сморщилось его толстое добротное лицо.

— А известно, кто такие?

— Кто? Прихожане?

— Нет. Эти.

— Какая разница? Экстремисты.

— Все равно, лучше бы знать, что за группировка.

— Работаем, работаем!..

— Заявлений они пока никаких не делали?

— Обычная политическая ахинея.

— Может, еще сделают…

— Все может быть.

— А красивый все-таки храм, — еще сказал кто-то.

— Восемнадцатый век!..

— А будет еще красивее.

— Не надо этого цинизма, — просил Драчнов. — И без того тошно.

— Можно из гранатомета разбить двери, а потом штурмовать.

— Но тогда необходимо хорошее прикрытие.

— Отвлекающий маневр.

— Одновременно со всех сторон!..

— Сколько своих положим!..

— А что ж, лучше как есть оставить?

— Нет, но, может, все-таки выждать. Пусть у них промеж собой разложение начнется. Пусть нервничают…