Я - Легион - Михаил Злобин

Я придержал рукой попытавшегося было подняться сокамерника.

— Я же тебе русским языком сказал, на меня даже не смотри.

— Я не с тобой базарю, так что захлопнись! Ты что, заступником тут заделаться решил?

Он ответил весьма резко и эмоционально, но все же ни рискнул употребить в мой адрес ни одного ругательства или оскорбления. Батя искренне боялся, что я отхлещу его прямо на глазах у всей камеры, как только что поступил с его приближенным.

— А даже если и решил, тебя это с чего взволновало?

Бедный зэк аж заискрился от злобы и ненависти, пребывая в пограничном состоянии, в котором ему хотелось меня жестоко покарать прям немедленно, но совершенно не было уверенности в успехе сего мероприятия.

— Хана твоей зверушке, и тебе тоже хана. — Только и смог выдавить он из себя.

— Да ну? — Притворно удивился я на уже десятую за этот день угрозу. — Да вы же псины ссыкливые только гавкать можете. А если нет, то почему кроме слов я от вас ничего еще не увидел?

Авторитет прямо-таки оскалился, глядя на меня бешенными глазами, и когда я уже решил, что окончательно его допёк, и теперь уж точно драке быть, он отвернулся к своим шестеркам и принялся с ними что-то обсуждать, ожесточенно жестикулируя. Видимо уже мечтали, как разделаются со мной, наивные.

— Зря вы так с ним. — Подал голос Штатив. — Батя вам этого не простит…

— Ну так хорошо же. Скажи, пока я отсутствовал, они обсуждали, как будут меня прессовать?

— Э-э-э… ну, вообще-то да…

— Ночью собираются напасть?

— Да. — Честно ответил хромой. — А как вы узнали?

— Да что тут знать… я бы удивился, если б они придумали что-нибудь другое. Ты мне еще вот на что ответь, кто собирается участвовать в этом?

— Все…

— Что, прям все-все? И эти тоже что ли? — Я кивнул головой в сторону переминающихся с ноги на ногу заключенных, что как овцы в загоне бесцельно бродили по камере, обходя по широкой дуге шконки с блатными.

— Ну, я не видел, чтоб кто-то отказался. Идею поддержали единогласно.

— И ты тоже? — Подозрительно взглянул я на своего соседа.

— Да ну бог с вами! Кто ж меня спрашивать-то будет… я даже в обсуждении и не участвовал.

— Понятно. Тогда вот что, ты… кстати, как тебя зовут?

— Штативом кличут все.

— А нормальное имя?

— Генка я.

— Вот что, Гена, ты ночью спи крепко, глаза зажмурь посильнее, и ни при каких обстоятельствах не открывай. Я не знаю, подушкой там накройся, если они тут есть, или еще чего придумай. Договорились?

— Э-э-э… — хромой явно был растерян от такого моего требования, но счел за благо с ним согласиться. — Хорошо.

— Ну и ладушки. А ты как вообще сюда попал, Генка? — Мне, по сути, была неинтересна судьба этого человека, но раз уж выпал шанс скоротать время за беседой, то почему бы и нет?

— Да как-как… посадили меня в камеру, а там кровать у самого окна. Меня за ночь так сильно продуло, что наутро скрючился, и еле с кровати встать сумел. Ну мне что делать? Я пошел к вертухаям и пожаловался, что, дескать, у меня ноги больные, что мне нельзя под сквозняком спать. А те только посмеялись. Ну я рассердился маленько, нагрубил им, и вот я, собственно, в «клоповнике».

— Ну а в СИЗО вообще за какие заслуги загремел?

— Так можно сказать все из-за того же, из-за языка своего. Я ж, как видите, хожу неважно совсем. Работать не могу, и до последнего года у меня вторая группа была по инвалидности. Хоть какую-то копейку, но от государства получал. А тут на ежегодном подтверждении категории эти кишкомоты из соцэкспертизы мне заявили, что я теперь здоров, и не видать мне большее инвалидности. А я, верите, нет, и ста метров пройти не могу без костыля и передышек! Это они здоровым называют?! Вот я там и разругался с ними всеми в пух и прах… а потом председатель, самый главный из них, встал, начал орать на меня, хватать, да из кабинета пытался вытолкнуть. А я вроде как сопротивляться начал, да ненароком зарядил ему костылём прямо в лоб. Да так сильно попал, что у того сотрясение теперь.

Штатив ненадолго замолчал, немного переводя дух после своей пылкой речи, а потом продолжил:

— И вроде бы все ничего, да только председатель этот оказался чьим-то то ли сынком, то ли племянником. Какой-то шишки из органов. И меня прямо на следующий день нашли, из дому в наручниках выволокли, как преступника. Сперва закрыли за причинение вреда здоровью какой-то там тяжести, а на последнем заседании прокурориха вообще грозилась, что переквалифицируют в покушение на убийство. Ну, вот как-то так у меня вышло. Я, выходит, со своим костылем на жизнь важного человека покусился…

Я немного помолчал, переваривая услышанное. Судя по ровному эмоциональному фону, Гена мне рассказал все честно, а если что и утаил, то нечто такое, что сам важным не считал. И история Штатива вдруг напомнила мне, что в СИЗО могут сидеть не только отъявленные преступники и ублюдки, каковыми я по умолчанию считал всех оказавшихся здесь. Тут есть и обычные люди, угодившие в жернова уголовно-исполнительной системы по стечению обстоятельств и собственному неразумению. Да взять хотя бы тех же Олега и Егора, с которыми я познакомился в первый день нахождения в изоляторе временного содержания, куда загремел сразу после больницы. Разве за свой проступок они достойны пополнить ряды моего легиона?

Да уж, не очень красиво могло получиться, начни я тут убивать всех напропалую. Это был бы серьезный удар по моей и без того угольно черной совести. Значит, я должен внести в план серьезные коррективы и провести хотя бы маломальский отбор кандидатов.

— Слушай, Штатив… то есть, Гена, а ты всех тут знаешь, кто за что сидит?

— Ну, не всех, но большинство.

— Ты тогда передай всем, кто не конченный подонок, что если они будут участвовать в ночном развлечении, затеянном Батей, то это станет последнее, что им доведется сделать в своей жизни. Понял, Гена? Последнее, и я вовсе не шучу.

Штатив испуганно сглотнул, испытав вдруг передо мной настоящий животный страх. Если б не стены, железные двери, охрана и решетки, бежал бы он быстрее спринтера, только изредка помогая себе костылем. Но бежать отсюда было некуда, поэтому он лишь мелко закивал, показывая, что слова мои услышал, понял, и ни на секунду не усомнился в их серьезности.

Близилось время отбоя, и атмосфера нездорового предвкушения в камере накалялась. Штатив ее ощущал даже кожей, непроизвольно ёжась и тревожно сжимаясь внутренне. Он честно подошел к каждому из «чертей», как их называла пятерка захвативших тут власть бандитов, и передал слова этого странного незнакомца, про которого