Кадийский забой - Тень Кашкайша
Рывок. Я перевалился через край кабины.
Земля встретила меня жестко. Я не удержался и полетел вниз головой, не успев сгруппироваться. Удар выбил воздух из легких. Лицо погрузилось во что-то мягкое, холодное и омерзительно липкое.
Грязь.
Я лежал, хватая ртом воздух, и чувствовал, как жижа затекает за воротник шинели, пропитывая ткань ледяной влагой. На губах остался привкус железа и машинного масла. Кадианская грязь. Говорят, она никогда не высыхает полностью, потому что пропитана кровью стольких поколений, что сама земля разучилась пить влагу.
Нужно встать. Лежать нельзя, ведь лежачая мишень — мертвая мишень.
Я уперся руками в землю, отжимаясь. Грязь чавкала, неохотно отпуская добычу. Поднялся сначала на колени, потом, шатаясь, выпрямился во весь рост.
Я осмотрелся.
Картина была безрадостной, но величественной в своем разрушении. "Валькирия" рухнула в глубокую воронку, вспахав землю на десятки метров. Корпус переломился пополам, хвостовое оперение торчало в небо, как надгробие. Вокруг дымились обломки — куски обшивки, вырванные с мясом узлы двигателей. Черный дым поднимался к багровому небу жирными столбами.
Мы были в низине. Стены воронки скрывали горизонт, но давали временное укрытие от ветра. И от посторонних глаз.
Но ненадолго.
Я стряхнул грязь с прицела лазгана. Проверил затвор. Механизм чист. Слава Богу-Машине.
Теперь нужно оценить обстановку тактически. Я один. Врагов — неизвестно сколько, но точно больше двух. Они наверху, на гребне воронки. У них преимущество высоты. У меня — эффект неожиданности и злость.
Взгляд зацепился за обломок крыла в пяти метрах слева. Хорошее укрытие. Металл толстый, выдержит очередь из автогана.
Я сделал шаг, сапог с хлюпаньем погрузился в месиво. Еще шаг.
Сверху, с края воронки, посыпались комья земли, барабаня по искореженной обшивке.
Тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать угрозу. Я рухнул в жидкую, маслянистую грязь, перекатился и вжался спиной в холодный металл крыла. Сердце колотилось о больные ребра, отдаваясь гулом в ушах, но дыхание я задержал инстинктивно. Глухой, тяжелый топот сапог наверху заставил замереть.
Осторожно, стараясь не задеть торчащую из земли арматуру, я сдвинулся к краю своего укрытия. Металл обшивки был покрыт копотью и глубокими царапинами. Через небольшую щель, образовавшуюся при ударе о грунт, открывался вид на гребень воронки.
Трое.
Они стояли на самом краю, черные, рваные силуэты на фоне воспаленного, багрового неба Кадии. Ветер трепал лохмотья их одежды, раздувая полы длинных плащей, сшитых из украденной униформы и кусков брезента. Грязные, сгорбленные фигуры. Падальщики. Те, кто приходит, когда битва стихает, чтобы добить раненых и обобрать мертвых.
Тот, что стоял посередине, держал автоган — громоздкую, ржавую конструкцию с барабанным магазином. Ствол оружия был обмотан грязными бинтами, с приклада свисали какие-то костяные амулеты — возможно, фаланги пальцев. Хаоситы любили украшать свое оружие смертью. Этот ублюдок явно считал себя вожаком. На голове у него красовался треснутый шлем СПО с содранной аквилой, а на груди висела самодельная кираса, вырезанная из дорожного знака. Дуло его автогана гуляло из стороны в сторону, выписывая восьмерки. Опасен. Даже если он стреляет вслепую, плотность огня на такой дистанции не оставит мне шансов.
Двое других сжимали тесаки. Грубые самодельные клинки, вырезанные из рессор или обшивки подбитой техники. Зубья на лезвиях предназначались для того, чтобы рвать плоть в лохмотья и с хрустом дробить кости. На поясах у них болтались трофеи — шлемы гвардейцев, фляги, какие-то мешочки, покрытые бурыми пятнами. Один из мечников был неестественно тощим, его руки казались слишком длинными для человеческого тела, свисая почти до колен. Мутации уже видимо начали свою работу.
Голоса доносились отчетливо. Ветер, гуляющий по пустошам, нес их слова прямо ко мне, вглубь воронки. Речь была грубой, искаженной гортанными звуками — низкий готик, смешанный с лагерным жаргоном и проклятиями.
— Сдох он, говорю тебе, — прохрипел тощий мечник, сплевывая вниз. Сгусток слюны шлепнулся на обшивку "Валькирии" в метре от моей головы. Звук показался оглушительным в напряженной тишине. — Кривой наш всегда лезет куда не просят. Нашел свою смерть, и демоны с ним.
— А если там жратва? — Стрелок нервничал. Он переминался с ноги на ногу, тяжелые ботинки с металлическими набойками крошили сухую землю края. Мелкие камни сыпались вниз, стуча по корпусу сбитого корабля. — Или оружие? Гракх жадный ублюдок. Залез и молчит.
— Может, его завалило, — предположил второй мечник, почесывая грязную шею тупой стороной тесака. — Или дух машины сожрал. Я туда не полезу. Там темно.
— Эй, Гракх! — гаркнул стрелок в дыру корпуса, зияющую в десяти метрах от меня. — Вылезай, гнида! Мы знаем, что ты там!
Тишина в ответ. Только скрип остывающего металла и далекий, ритмичный гул артиллерии, похожий на удары гигантского сердца.
Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Нужно считать. Оценить обстановку.
Расстояние — метров сорок. Угол неудобный, придется стрелять снизу вверх. Свет падает им в спину, их лица скрыты в тени, а меня будет видно как на ладони, стоит только высунуться из-за крыла.
Леонид, тот парень, что попал в мое сознание, что раньше в своей жизни сидел лишь в офис, хотел вжаться в грязь, стать невидимым, переждать. Пусть уйдут. Пусть решат, что здесь нечем поживиться. Но Корвус… Корвус, точнее я, думал иначе.
Приоритет цели, — голос в голове прозвучал сухо, без эмоций. Это говорила не моя паника. Это говорил комиссар. Тот, кого вбивали в меня годами муштры в Схоле Прогениум. — Стрелок. Дистанция убойная. Автоган подавит тебя огнем, пока остальные сблизятся для рукопашной. Убрать стрелка — остальные запаникуют или побегут в атаку без прикрытия.
Логика была безупречной. Холодной, как сталь лазгана в моих руках.
Я подтянул оружие ближе. Приклад уперся в плечо, знакомая тяжесть немного успокоила дрожь в руках. Я вновь скосил глаза на индикатор заряда — все ещё зеленый огонек едва теплился в пазу приклада. Батарея в норме. Линза фокусировки чистая. Хорошо что это оружие создано, чтобы работать в аду, и сейчас мы были именно там. Вес винтовки ощущался как продолжение руки. Единственная вещь в этом перевернутом мире, которая подчинялась правилам. Нажми спуск — получишь луч.
Но точность… На сорока метрах, с рук, вверх по склону, когда сердце колотится как безумное — шансы пятьдесят на пятьдесят. Промахнусь первым выстрелом — и они зальют воронку свинцом, прежде чем я успею скорректировать огонь.
Нужно идти в упор.
Глаза обшарили пространство рядом. Стойка шасси. Гидравлический
