Татьяна Михайлова - Сколково. Хронотуризм – 2

–　Взрыв может повториться. Первый был такой силы, что сорвал лючные крышки с носового трюма, мы опасаемся второго. Остальные крышки по приказу капитана открыты, и он считает, что бригантина в любой момент может взлететь на воздух. Мы отойдем в шлюпке на безопасное расстояние и переждем взрыв. Жена и дочь капитана уже спустились вниз, вам тоже нельзя здесь оставаться…

Вот в чем дело! Значит, сразу после второго взрыва они собрали все необходимое и погрузили в шлюпку. Но третьего взрыва не было, да его и не могло быть. Значит, бригантину покидать незачем, надо сказать им об этом.

–　Подождите.　– Павел чуть отступил назад.　– Вы боитесь взрыва паров спирта, не так ли? Но они уже улетучились, ведь вы сами сказали, что люки открыты, значит, опасаться нечего…

Ричардсон соображал быстро, неожиданно он с силой хлопнул Павла по плечу и кинулся к носовой части корабля. Павел рванул за ним, но бежать по неустойчивой, качающейся под ногами поверхности было тяжело и даже опасно, поэтому пришлось перейти на быстрый шаг. Павел, чтобы не оступиться и не свалиться еще раз, внимательно смотрел себе под ноги и старательно перешагивал или обходил канаты и растянутые снасти. Поэтому до носового трюма он добрался значительно позже помощника капитана. А Ричардсон с довольной улыбкой на лице уже выбирался по трапу обратно на палубу. Он прыжком выскочил на подсохшие доски и крикнул подошедшему Павлу:

–　Вы совершенно правы, как вас?..

–　Патрик Уайт,　– повторил легенду Павел,　– я живу в Австралии, в Сиднее, это в штате Новый Южный Уэльс…

–　О, я был там два года назад, после гонки. Мерзкий городишко – грязь, пыль и тощие собаки на улицах. Какого черта вы там делаете, Патрик? Северо-Американские Соединенные Штаты – вот страна, где надо жить! Давайте поговорим об этом немного позже, мне надо доложить капитану.　– Ричардсон уже снова унесся прочь и бросил Павла в одиночестве.

Лючные крышки лежали на палубе, аккуратно сложенные внутренней стороной вниз,　– Павел убедился в этом лично. Он даже потрогал чуть влажное дерево и заглянул в трюм. Там, в полумраке, виднелись ряды бочонков – драгоценный груз «Марии Селесты». Одна тысяча семьсот бочонков ректификованного спирта – это вам не керосин. Но закрыты они, похоже, не герметично, раз спирт начал улетучиваться, характерный запах, несмотря на проветривание, еще очень резок. И не просто улетучиваться, а взрываться. «Нет, это были не пираты. Кто угодно, только не они. Ни один здравомыслящий флибустьер не оставил бы дрейфовать посреди океана судно, груженное спиртом»,　– еще одну версию Британской адмиралтейской комиссии Павел с чистой совестью сбросил со счетов. Так, а что тогда остается…

Павел обернулся на шум – вдоль борта навстречу ему быстро шел помощник капитана. А следом шагал, глядя себе под ноги и одновременно в сторону, врач – господин фон Штейнен. И на вопросы Ричардсона он отвечал нехотя, после длинных пауз, так, словно делал над собой усилие и заставлял себя говорить. Да и сами слова он будто выплевывал, на собеседника не смотрел и все озирался по сторонам.

–　Вы уверены?　– резко остановившись, выкрикнул Ричардсон, и врач затряс сивой головой.

И попытался сбежать, но помощник капитана ловко схватил фон Штейнена за рукав сильно измятого коричневого пиджака в клетку.

–　Да, да, я же говорил вам, от этой заразы нет лекарств. Я не знаю, где он мог подцепить ее, все признаки налицо. Повышение температуры после сильнейшего озноба, мышечные боли, резкая слабость, головная боль, головокружение, загруженность сознания, кровавый кашель… Надо избавиться от него, и немедленно. «Была рука Господа на городе – ужас весьма великий, и поразил Господь жителей города от малого до большого, и показались на них наросты»,　– с подвыванием, загробным голосом произнес врач.

Он стянул с носа очки, сложил блестящие погнутые дужки и с третьей попытки затолкал их в нагрудный карман своего пиджака. И дернулся слабо, пытаясь вырваться, но Ричардсон был начеку:

–　Вы должны пойти со мной к капитану. Да, и не возражайте. Вы судовой врач, вас взяли на корабль на этих условиях, так что докладывать о смерти Эндрю Джиллинга будете именно вы.　– Помощник капитана заставил врача развернуться и потащил за собой.

–　Подождите,　– сопротивлялся фон Штейнен,　– дайте мне время, я доложу ему, обязательно, но немного позже. Поймите, мне нужно подготовить бумаги…

Слово «бумаги» оказалось решающим – Ричардсон ослабил хватку, и врач быстро воспользовался моментом. И, как краб, боком, не оглядываясь, побежал навстречу Павлу. Остановился, опустив на бегу голову, словно наткнувшийся на натянутые всадником поводья конь, потоптался на месте и начал отступать назад.

–　Пауки, здесь не обошлось без моих паучков, очень похоже на их работу. Но они давно покинули меня, разбежались, а им нельзя уходить, здесь слишком холодно и сыро для них.　– Фон Штейнен прекратил бредить, только врезавшись спиной в мачту.

Павел и Ричардсон – каждый со своей стороны – молча наблюдали за метаниями врача. Затем помощник капитана развернулся и быстро зашагал прочь, а фон Штейнен, дождавшись его ухода, ринулся к трапу, ведущему в трюм. Павел не отставал, он рванул следом, но тут же отстал – качка помешала ему хорошенько разогнаться. Да еще приходилось лавировать между снастями, поэтому в темном подпалубном помещении Павел оказался значительно позже врача. А тот уже успел исчезнуть, вокруг было тихо, слышался только приглушенный переборками и покрытым медью корпусом бригантины плеск волн и скрип досок обшивки. И тихий, еле слышный характерный звон – он раздался справа. Павел на цыпочках двинулся в ту сторону, миновал дверь своей каюты и подкрался к соседней. Ее не захлопнули, видимо второпях, между створкой и косяком осталась приличных размеров щель. Павел прижался спиной к стене, быстро, «маятником», качнулся вперед и вбок, и так же стремительно убрался назад. Этих мгновений ему хватило, чтобы увидеть, как врач, повернувшись спиной к двери, пьет что-то из горлышка бутылки темного стекла – быстро и жадно.

И явно это что-то – не вода и не молоко. И даже не кока-кола, ее еще не успели изобрести.

«Интересное кино.　– Павел сделал несколько шагов назад, вошел в свою каюту и плотно закрыл за собой дверь.　– Так, что у нас получается? Эта темная лошадка в соседней каюте выдает себя за врача. Он такой же врач, как я солист ансамбля народной песни и пляски,　– в этом можно не сомневаться. Но не в этом дело. Эндрю Джиллинг, второй помощник капитана, что с ним? Он явно умер от болезни, а одна из версий тех лет гласила, что причиной всего произошедшего с „Марией Селестой“ стала страшная болезнь, а именно чума, но началась она якобы в матросском кубрике. Капитан Бриггс узнал о болезни и, стремясь уберечь свою дочь, жену, себя и офицеров, запер матросов в кубрике. Но им удалось вырваться из заключения, и тогда они в свою очередь закрыли капитана в кормовой надстройке, заколотив даже окна. В отчаянии больные матросы вскрыли носовой трюм и добрались до груза. Пытаясь найти забвение в спирте, моряки перепились и уснули. Бриггсу с офицерами удалось выбраться из кают через верхние световые люки. В спешке они спустили на воду единственную шлюпку, которая потом погибла во время шторма. Оставшиеся на бригантине матросы предпочли, чтобы не мучиться, покончить жизнь самоубийством и выбросились за борт. Другие сторонники этой версии писали, что, напившись, матросы убили капитана и офицеров и, выбросив их тела в море, пытались добраться на шлюпке до одного из Азорских островов. Но шлюпку опрокинул начавшийся шторм, и моряки погибли. Если все это окажется правдой, то самое интересное еще впереди. Продержаться бы до этого момента, чтобы увидеть все собственными глазами… А кстати, сколько еще осталось?»

Павел рефлекторно приподнял рукав пиджака и посмотрел на запястье левой руки. Ну да, швейцарские часы остались в камере хранения лаборатории Сколкова. Значит, будем ориентироваться по солнцу и по времени суток. Его забросили сюда утром, а сейчас уже почти полдень. Время идет очень быстро, жаль, что эти умники не придумали, как увеличить срок пребывания в прошлом, за двадцать четыре часа можно не успеть…

Мысль прервал шум, донесшийся из коридора,　– звуки тяжелых шагов, тихие голоса и жутковатый негромкий шорох. Павел приоткрыл дверь и рассмотрел в полумраке «похоронную» процессию – два матроса несли тяжелый, завернутый в парусину сверток. Шедшего первым человека Павел уже знал – это был один из матросов в подобравшей его шлюпке, с серьгой в ухе. Лица второго Павел разглядеть не успел – в коридоре было темно, к тому же люди торопились поскорее избавиться от груза. Они быстро вытащили тело Эндрю Джиллинга по трапу на палубу и скрылись из виду. За спиной что-то негромко хлопнуло, и Павел рывком обернулся. Но это оказался врач – он вышел из своей каюты, захлопнул дверь и, гордо выпрямившись и задрав снова украшенный разбитыми очками нос, прошествовал мимо Павла. Тому пришлось вжаться спиной в шершавые сухие доски обшивки, чтобы пропустить фон Штейнена к выходу. И этих нескольких секунд хватило, чтобы рассмотреть, что волосы у врача не выгоревшие на солнце и не светлые от природы, а седые, как у древнего, прожившего долгую жизнь старика. Врач сноровисто взобрался по узкому трапу вверх на палубу вслед за матросами, тащившими покойника, и исчез из виду. И все снова стихло, только хлопали высоко над головой паруса, и в борта судна негромко и ритмично били волны.