Путь в тысячу пиал - Дарья Урбанская

Так за разговорами шло время, потом и Лхамо подсела к ним, поставив прямо на пол большое блюдо с пышными ячменными лепешками и брусками сыра-чхурпи, пару чаш и чайник с масляным чаем. Чжиган и Сюин вернулись чуть позже, запыхавшиеся, потные, но довольные собой – ведь теперь их связывали лишь брачные браслеты. Разбитая же надвое цепь болталась на запястьях, но больше не сковывала их.

– Вот же гань! – завистливо буркнул Ким, который со своим замком так и не справился. – Завтра тоже пойдем дробить цепь. Надоело извечное твое дерганье, – недовольно бросил он Мэйлинь, и в подтверждение потянул на себя цепь. Мэйлинь завалилась на бок и уткнулась лбом в его пузо.

– Ким, хватит! – прикрикнул на него Ю.

Назревающий конфликт прервала хлопнувшая дверь – это наконец вернулись Цэрин с Лобсангом. Выглядели они еще более уставшими, чем Чжиган и Сюин. Лобсанг и вовсе был сильно бледен, и Джэу забеспокоилась, не подхватил ли он тоже лихорадку, как и Фанг. Ощупала его лоб, но признаков жара не заметила.

– Да хватит трястись надо мной, Джэу, – недовольно проворчал Лобсанг. – Все со мной в порядке. Лучше чаю налей.

Она взялась за чайник, взболтала его немного, чтобы лучше размешалось ячье масло. А наполнив кружку, бросила туда дополнительную щепоть соли – вспомнила, что в трапезной Икхо Лобсанг всегда так делал. Но кажется, он был настолько вымотан, что не заметил ее заботы. Залпом выпил чай, надкусил лепешку, да так и задремал, сидя на полу у стены.

Разговоры стали тише, лаосцы шептались о своем, Лхамо хлопотала вокруг Цэрина, а он из-под ресниц смотрел на Джэу – она чувствовала на себе его взгляд. Но потом Сюин затянула лаоскую песню и завладела вниманием Цэрина.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Пусть заботы тебя не тревожат.

Цинь в саду гудит осторожно,

Слышен крик журавлиных стай.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Дождь шуршит в тростниковой крыше.

Над рекою туманы дышат.

Риса добрый грядет урожай.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Пусть приснится тебе песнь драконов,

И в багрянце верхушки кленов,

И с дымком мандариновый чай.

Спи, мой милый, скорей засыпай.

Под бамбуковой флейты напевы

Пляшут карпы, и тигры, и девы,

Камни гор, и тростник, и джурбай.

Фейерверки взмывают в небо,

В танце огненных искр сплетаясь.

Вместе кружатся быль и небыль,

Лишь бы милый мой спал, улыбаясь.

А лисица сидит под сливой

И рисует по красному шелку.

Кисть бежит по холсту торопливо,

Выводя хризантемы и джонку,

Зимородков и старый бонсай,

Весь наш край златокрыших пагод…

Спи, мой милый, скорей засыпай

И не ведай во сне бед и тягот.

Под ее тихое мелодичное пение остальные постепенно погружались в сон, а Ким и вовсе уже громко похрапывал. Ю задремал, положив голову жене на колени, и Мэйлинь перебирала его волосы, беззвучно вторя словам, что пела Сюин.

«Видимо, это известная в Лао колыбельная. Красиво… Жалко, что Хиён не пела мне ничего подобного».

Джэу накинула на Лобсанга отрез ячьей шкуры, что нашла на заборе во дворе – видимо, забойщики оставили на просушку. Сама же ушла в кухню и устроилась подле печи, подоткнув под спину ворох циновок. У печи пока было довольно жарко, но она знала, что ближе к рассвету холод спустится с гор и выстудит дом, и лишь остаточное тепло камней будет согревать ее.

Так и вышло. Она проснулась от чьего-то прикосновения. Приоткрыв один глаз, увидела в свете зари шафрановую кашаю устраивающегося по соседству с ней Лобсанга. Лхамо тоже обнаружилась рядом. А вот подмерзшие лаосцы возились и перешептывались в комнате. Но все равно провести лунный день под крышей было гораздо лучше, чем их прошлый привал под горой.

«А в монастыре наверняка уже позвонили в колокол, поднимая всех».

Джэу улыбнулась, осознав, что может еще подремать, и никто не придет и не отлупит ее за это палкой. Но сон уже не шел, а потому она осторожно встала и, тихо ступая, выбралась из дома, намереваясь умыться в спокойствии и без маски. Но выйдя во двор поняла, что ее опередили.

У колодца плескал на себя воду Цэрин, будто совсем не ощущая холода. Струи стекали по его голой спине, блестя в розовых лучах рассвета. Джэу не отказала себе в любопытстве взглянуть и на его крепкие ягодицы и жилистые ноги.

«Да он точно сын дракона! Вот только дракона-то у него нет… Это странно».

Действительно, кожа на его спине была смуглой, как и полагается, но абсолютно чистой. Даже у Лобсанга имелся рисунок дракона, пока еще набитый в тонких линиях, не залитый полностью краской, но все же был!

– Что ты тут разглядываешь? – ткнула ее в бок Лхамо. Джэу даже не заметила, как та вышла на крыльцо. – Иди лучше помолись.

С этими словами Лхамо сунула ей в руку молитвенный барабан и буквально затолкала с крыльца обратно в дом. А там уже все проснулись.

Началась обычная утренняя суета. Сюин принялась собирать все полезное в дорогу, Лобсанг сел в центре комнаты, поджав колени, и запел утреннюю молитву, приветствуя новый солнечный день. Лхамо негромко вторила ему со стула у окна. А со двора доносились звонкие удары – это Чжиган пытался разбить цепи Ким и Мэйлинь. Но звенья не поддавались – то ли толще были, то ли сплав другой. Ю крутился возле них, раздавая советы. Джэу отметила, что отдых пошел Ю на пользу и состояние его улучшилось. А вот про Фанга такого сказать было нельзя. Он так и не пришел в себя, метался в бреду, бормотал на лаоском что-то бессвязное или резко замолкал, словно злые духи бон завладели его сознанием. Вэй снова напоил его отваром трав, но не мог сделать большего для друга.

– Нужно быстрее добраться до источников, – сказал он наконец. – Лобсанг, пора. Собирай всех.

Вскоре путники покинули деревеньку, состоящую всего из двух домов, теперь уже опустевших. Солнце окончательно взошло, а ветра́ подталкивали в спину. Тропа под ногами то ширилась, то сужалась, проходя по кромке обрыва. Отдохнувшие и сытые лаосцы двигались бодро. Цэрин и Вэй несли циновку с Фангом спереди. Сзади ее придерживали Чжиган и Лобсанг. Остальные шли за ними,