Весь Роберт Маккаммон в одном томе - Роберт Рик МакКаммон

из цветов шуршат, когда я прохожу мимо. Иногда я слышу здесь другие голоса — слабые, дрейфующие туда и обратно. У Папы имелось старое радио, которое он держал в гостиной, и мы с Энни слушали его. Вот на что похожи те голоса. Они словно бы доносятся из далеких-далеких мест — мест, которые и рядом не стояли по красоте с «Морской арфой».

Чердак мне не нравится. Они содержат его в недостаточной чистоте, и голоса там, наверху, хотят, чтобы вы делали плохие вещи.

Однажды я была в вестибюле — танцевала и пела — и увидела управляющего. Того самого человека. Я узнала его по походке и по тому, как он щелкал пальцами у стойки регистрации, вызывая прислугу. Они скакали перед ним, точно побитые дворняжки. Я приблизилась к управляющему и щелкнула пальцами у его уха. Он резко обернулся и секунду смотрел прямо мне в глаза.

Ах, нет, подумала я. Нет. Это не может быть тот же самый человек. Я ошиблась. Это был старик, с белыми волосами и морщинистым лицом. Человек, о котором я подумала вначале, был намного моложе. Однако старик, похоже, уловил аромат моих фиалок: издав придушенный возглас, он отпрянул от стойки; его глаза стали размером с серебряный доллар.

— Поговорите со мной, — произнесла я. — Кто-нибудь, поговорите со мной.

Однако старик только хрипел. И я двинулась дальше.

Какое нынче время? Голова… Порою она так невыносимо болит. Мама? Кажется, я слышала…

Я очень быстро устаю.

Мистер Кленси отвозит меня в лифте обратно на третий этаж.

— Спокойной ночи, Красавица, — говорит он, и я тоже желаю ему доброй ночи. Мама всегда говорила, что вежливость — это признак благородной крови.

Дверь 301-го номера открыта. Она всегда открыта. Я бы не допустила иного. Если кто-нибудь пожелает войти и поговорить со мной, я хочу, чтобы они знали: им здесь рады. Я захожу внутрь — и вижу женщину, что сидит в кресле; рядом с ней горит лампа с голубым абажуром. Когда я вхожу, она поднимает взгляд, и глаза ее расширяются. Женщина слегка дрожит, словно собирается вскочить и выбежать за дверь. Однако она берет себя в руки и остается. Я проплываю мимо нее к кровати с синими простынями.

— Ты здесь, не так ли? — спрашивает женщина. Ее голос напряжен, но… Мне откуда-то знаком этот голос.

— Ты здесь, — говорит гостья. На этот раз утвердительно. — Это Энн, Красавица. Твоя сестра Энн.

— Я знаю свою сестру! — говорю я, поворачиваясь к женщине. — И ты — не она!

В моем кресле сидит старуха — старуха с сединой в волосах и глубокими морщинами на лице.

— Моя сестренка — маленькая девочка!

— Я… не знаю, сможешь ты это понять или нет. — Старуха, претендующая на право быть моей сестрой, поднимается, сцепив перед собой руки, как будто опасается, что те улетят, словно какие-то морщинистые птицы. — Хочу, чтобы ты знала… сегодня ночью Мама умерла. В больнице. Рак забрал ее.

— Лгунья! — кричу я. — Старая, грязня лгунья! Убирайся из моей комнаты!

— Мама попросила прийти и сказать тебе, — продолжает сумасшедшая старуха. — Я была рядом с ней, когда она умерла. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет! Нет! Нет! Нет!

— Боже, я, должно быть, совсем спятила. — Женщина качает головой. — Разговариваю со стенами. Торчу в треклятом номере отеля и болтаю со стенами.

— Выметайся!

Я хочу сбить со старухи спесь. Хочу схватить ее и вышвырнуть за дверь, словно огородное пугало. Хочу протащить ее за волосы до лестницы и сбросить вниз…

Голова. У меня болит голова. Ох, моя голова…

— Это к лучшему, что она умерла, — говорит женщина.

И почему столь безумная, старая дуреха думает, будто я поверю, что она — это Энни?

— Маме было немного больно. Так будет лучше для нее.

Она смотрит на свои руки, и я тоже разглядываю их при свете ночника. Ногти обломаны, а кожа на кистях — грубая и растрескавшаяся. Руки моей Мамы.

— Я… поднялась по лестнице, Красавица, — говорит женщина. — Собиралась воспользоваться лифтом, но… — Она пожимает плечами. — Я должна была пройти по лестнице.

Затем женщина поднимает голову, и я вижу, как ее взгляд скользит по комнате, словно она выискивает привидение.

— Красавица, — говорит она очень тихим голосом. — Я хочу кое-что у тебя спросить. — Это… так долго мучает меня. Красавица, пожалуйста, скажи мне… Это не из-за меня ты упала с той лестницы? Так ведь?

Она не моя сестра! Моя сестра — маленькая девочка!

— ПОШЛА ВОН! — кричу я ей…

— Пожалуйста, скажи мне. Это не дает мне покоя долгие годы. Ты упала не из-за меня… правда?

Она ждет. Энни, что с нами произошло? Что случилось в тот миг, когда было потеряно равновесие? Какое нынче время? И где наша Мама?

— Пожалуйста… пожалуйста, — говорит Энни и, склонив голову, начинает плакать.

— Нет, — произношу я. — Энни? Я упала не из-за тебя. Ясно?

Энни продолжает плакать. Ей всегда нравилось внимание.

— Со мной все в порядке, — говорю я. — Видишь?

Она рыдает и проводит ладонью по глазам. Теперь я кое-что припоминаю: здесь, в моей комнате, на кровати сидела Мама и плакала после того, как рассказала, что Папа умер. Несчастный случай на заводе, сказала она. Несчастный случай… так же, как и с тобой.

— Энни! — кричу я. — Со мной все в порядке! Прекращай плакать!

— Я лишь хотела рассказать тебе о Маме, — говорит Энни. Она высмаркивается в носовой платок и комкает его.

Она, эта пожилая незнакомка, направляется в сторону выхода. Потом замирает на пороге.

— Красавица? Я не знаю, почему ты осталась здесь. Мама, наверное, знала. Но не я. Может, ты здесь, а может, и нет, однако… если получится, не могла бы ты пойти с