Эйдзи Микагэ - Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 7

Но Отонаси ответила без колебаний.

– Верить в то, что Омине поправится.

Я закусила губу.

У тебя это так легко звучит!

– Во что тут верить?! – завопила я. – Я знаю, какой ужасный этот мир, очень хорошо знаю. Сколько я уже потеряла? Как, нафиг, я должна теперь верить в чудо?!

– Я не говорила, чтобы ты верила в мир. Я знаю, что мир не прислушивается к молитвам, так же хорошо, как и ты.

– Вот! Тогда не парь мне мозг своими –

– Н_о___я___в_е_р_ю___в___К_а_д_з_у_к_и.

– Что? О чем ты…

– Я знаю, что Кадзуки никогда не оставил бы меня, и я верю всем сердцем, что он вернется в мою жизнь.

– …П-почему… ты так уверена?..

Точно. Мария Отонаси была в таком же положении, что и я. Ей должно было владеть такое же отчаяние, как и мной, однако же она была полна надежды.

Почему? В чем отличие между нами двумя?

– А ты не веришь?

Ах. Отличие очевидно.

– Ты не веришь, что Омине никогда бы не оставил тебя?

Она верит в своего любимого.

«Я вернусь к тебе, Коконе».

Дайя пообещал.

Однако я в его слова не поверила. Хуже того, я собралась убить себя, – человека, который ему дороже всех на свете.

Как же я предала Дайю!

– Я… я…

Но если говорить начистоту, быть оптимисткой я просто не могла. Я не верила, что одних лишь его чувств ко мне хватит, чтобы вернуть его.

– …Дайя… что же мне – а?

Дайя плакал. Беззвучно плакал.

Еще один рефлекс? …Нет, не может быть. Слишком большое совпадение, чтобы он сработал в такой подходящий момент.

– Ах…

Мой голос достигал его. Однако он мог только смотреть и винить себя за мои суицидальные мысли. Как же ужасно, как кошмарно было для него это?

Я ничего не замечала и чуть не отняла у него то, чем он дорожит больше всего. И даже не осознавала, как это жестоко.

Без меня последняя тонкая ниточка, связывающая его с миром живых, порвалась бы. И он уже точно никогда бы не очнулся.

Наконец-то я это поняла.

– Я нужна Дайе.

Так же сильно, как Дайя нужен мне.

– Прости меня… – за то, что не понимала таких простых вещей. – Прости меня!..

Я прижалась к Дайе и разревелась в голос.

Мария Отонаси молча ждала, пока я успокоюсь. И завела принесенную с собой музыкальную шкатулку, чтобы окружить меня нежной мелодией.

С тех пор прошло полгода. Сейчас июль.

Я слышала, что Марию Отонаси избрали председателем студсовета и что она объявила о будущей свадьбе с Кадзу-куном.

Возможно, остальные этого не осознают, но я чувствую, что она невероятно сильна, раз сумела не потерять веру в Кадзу-куна. Ведь ухаживать за ним каждый день и не получать ни малейшей реакции – такое не может не вгонять в тоску и уныние.

Именно поэтому ее заявление меня особенно воодушевляет.

– Дайя, – говорю я и глажу его по спине. Он, конечно, не отвечает.

Самоубийство больше не вариант – потому что я верю в Дайю. Бывают дни, когда я все равно падаю духом, но это и неудивительно – ведь даже Мария Отонаси устает.

Я завожу музыкальную шкатулку, которую она когда-то принесла, и слушаю музыку.

В последнее время именно меня эта музыка утешает в первую очередь.

Я вздыхаю.

Даже сейчас, когда Мария Отонаси помогла мне увидеть свет, я не могу вытряхнуть из головы тревогу за нашу судьбу. Мир все равно остается жестоким.

Однако я меняюсь – медленно, но верно.

Я меняюсь благодаря тому, что верю в людей.

Чуть больше двух лет остается до дня, когда должно исполниться обещание Марии Отонаси.

К тому времени я хочу снова стать той веселой девушкой, которой когда-то была.

Это мое «желание».

– Твое «желание» ведь такое же, правда, Дайя? – произношу я с улыбкой, которая, думаю, начисто лишена негативных эмоций.

Внезапно я замечаю, что глаза Дайи смотрят на мою улыбку. И впервые за бог знает сколько времени в его взгляде светится разум.

– Что?..

+++ Кадзуки Хосино, 19 лет, 3 октября +++

………...………………………………………………………………..мысли вернулись. Внезапно. До сих пор в голове был хаос, куча информации, которую не мог разложить. Я был здесь, а сознание где-то далеко. Хотел двигаться, а тело не слушалось. Тело двигалось само по себе, не слушалось головы.

Теперь могу управлять телом. Но не свободно. Как с пульта управления. Иногда нажимаю не те кнопки.

Даже несмотря на хаос, я снова стал понимать язык. Потому что кто-то со мной говорил. Общие знания тоже вернулись. Но память обрывочная и как будто не моя. Раскидана, как пазл, и я не могу собрать. Не знаю, смогу ли.

Пытаюсь ходить по дому. Здесь никого. Рю-тян, сестры, тоже нет. Кстати, она часто плачет и говорит, что я – это не я. Поэтому я думал, что это тело не мое. Я думал, что смотрю странное видео. Неправильно. Я – это я. Наконец это понял.

Иду на кухню. Открываю буфет и ем покупное печенье. Я мог есть и раньше, когда был не я. Кажется, мама всегда спрашивала, вкусно или нет, но я не знал. Я только знал, что острое делало мне больно. Я ненавидел рис, который мне давали каждый день. Он был мокрый и безвкусный. Ел только сладкое. Потому что понимал только «сладкий» вкус. Однажды мама посыпала рис приправой. У него вдруг появился вкус, и я стал любить рис. Приправа как магия.

Я стою у входа, и тут дверь открывается. Там человек. Он смотрит на меня удивленно, наверно, потому что я почти не выхожу из своей комнаты, а потом улыбается.

Это женщина, которая живет со мной в одной комнате. Она приятно пахнет, и когда я вижу ее, то радуюсь. «Я вернулась, Кадзуки. Я ходила навестить Усуя. Ты не поверишь, какой он стал накачанный!» Не знаю, что такое «Усуя», но несколько раз киваю. Вдруг женщина прищуривается. «…У тебя что-то новое в глазах. Ты понимаешь, что я говорю?» Я снова киваю. У женщины лицо сразу становится совсем красное, и она зовет мою семью. Но их нет. Я должен ей сказать? Я пытаюсь, но не могу, потому что мысли не хотят превращаться в слова. Получаются только бессмысленные звуки.

В голове гудит, как будто там все побросали в миксер. Вернуть все на место очень трудно.

Но я помню самое важное слово.

Мария.

Так зовут эту женщину.

Моя семья была рада, что ко мне вернулись мысли. И Мария была рада. Но говорить я все еще не могу.

Они стали со мной больше разговаривать. Раньше всем, кроме Марии, было как будто больно говорить со мной, но в последнее время они, похоже, больше рады. И я рад.

Почти все время я провожу в комнате. Пока меня кто-нибудь не позовет, я не выхожу. Мария живет в этой же комнате, но я не помню, когда это началось. По-моему, это ненормально, когда человек, который не член семьи, живет вместе со мной, но семья ничего не говорит, значит, наверно, все в порядке. Но каждый раз, когда я слышу ее дыхание в кровати надо мной, мое сердце колотится сильней и я думаю, что все-таки мы не должны спать в одной комнате.

Мария и семья часто пытаются вытащить меня из дома, особенно теперь, когда я снова могу думать.

Но я ненавижу выходить наружу. Слишком много света. Слишком яркие цвета. Куча информации входит в глаза и забивает всю голову. Скоро голова начинает болеть. Когда Мария заставляет меня выходить, я потом начинаю громко плакать, и она разрешает мне вернуться в комнату. Но каждый раз у нее очень грустный вид. Она не должна пытаться вытащить меня наружу, если ей от этого грустно.

Каждый день Мария говорит мне одну и ту же фразу.

– Мы с тобой поженимся.

Поженимся. Я знаю это слово. Оно значит, что мы станем семьей. Так делают люди, которые любят друг друга. Но я не понимаю. Мы все равно живем вместе, тогда зачем жениться?

– Но я не буду тебя заставлять. Мы не поженимся, если ты сам не захочешь.

Это она тоже говорит каждый день.

– Мы не поженимся, пока к тебе не вернется твоя повседневная жизнь.

И это тоже. Я уже устал это слушать.

Я не понимаю, о чем она, но сержусь. Она приказывает мне непонятно почему, заставляет делать очень трудные вещи.

Когда я обижаюсь на нее, Мария становится очень грустной. Грустней, чем раньше.

И до конца дня у меня почему-то болит в груди. Так сильно, что я не могу спать, и у меня текут слезы. Мария замечает, что я плачу, слезает с верхней койки и обнимает меня. «Что с тобой»? И я успокаиваюсь. Она теплая. Я хочу так и оставаться.

Наконец я понимаю, что мне так грустно из-за грустного лица Марии сегодня днем. Я не хочу, чтобы она была такой. Когда Марии грустно, мне тоже грустно.

Что мне делать, чтобы ей не было грустно?

Наверно, я должен слушаться ее во всем. Если я буду ее слушаться, мы когда-нибудь поженимся, как она хочет. Если мы поженимся, Мария всегда будет мне улыбаться.