Алексей Гравицкий - Путь домой

Выстрелы загрохали чаще, один за другим. Люди Фарафонова почуяли, что упускают меня. Я рванул вперед, выскочил за кромку леса, на край овражка. Не рассчитав, полетел под откос, прямо к реке.

Кувырнулся пару раз, поднялся не останавливаясь, не сбавляя скорости. При другом раскладе подивился бы собственной прыти и акробатическим кульбитам, сейчас — даже не обратил на это внимания.

— Сережа!

Я повернулся на голос. Немец и Звездочка стояли возле света, в полусотне метров вверх по течению Пышмы.

— Сюда! — замахала руками Звезда, сообразив, что я их заметил.

Сил на ответ не было. Я мотнул головой, резко выбросил руку в указующем жесте. Вперед! В червоточину! И бросился в свет.

Вода в реке обожгла холодом. Ноги промокли окончательно. Свет слепил. Сзади палили из ружей и орали.

Воды было уже выше пояса, сияние жгло глаза. Я смежил веки.

Что-то резко дернуло за рукав. В груди похолодело от страха.

Схватили! Нет, не могли меня догнать. Я ушел. Ушел!

Я резко дернул руку, пытаясь вырвать рукав из чужой хватки. Удалось. Почувствовав свободу, кинулся в воду и поплыл.

Одежда намокла, стала тяжелой и холодной. Свет терял силу. Отступал. Крики и выстрелы остались с той стороны.

Ушел.

Что-то шкрябнуло по груди. Мгновение испуга сменилось пониманием: дно.

Я уткнулся в пахнущий водорослями берег и замер, приходя в себя. Какое-то время так и лежал в воде с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в раскисшую землю.

— Зачем залезайт в вода, когда ест мел?

— Какой мел? — не понял я.

— Мел. Брод, — пощелкав пальцами, вспомнил слово Вольфганг.

— Времени не было мел искать, — пробормотал я, поднимаясь и открывая глаза.

Вокруг было лето. Зеленели деревья, трава. Светило солнце. Не просто светило, грело. И Пышма, что текла точно так же, как и по ту сторону света, была теплой. Я это заметил только теперь. Сил осталось только на усталую радость. Невероятное везение. Все-таки сегодня мой день.

— Хорошо, — вымученно улыбнулся я, встав на ноги.

— Плохо, — покачал головой Штаммбергер. — Это тепло не есть постоянно. Искажение только на этот слой. Другой слой снова станет зима. Вы не успеть сохнуть. Очен плохо.

Я поглядел на немца, похоже он был уверен в своих словах. Не самая приятная новость, ну хоть сколько-нибудь погреюсь.

И немного времени у нас есть. Пока Фара со своими головотяпами соберется, пока они брод найдут. В воду-то вряд ли полезут.

Я стянул с себя мокрую куртку. Предплечье пронзило болью. По рукаву расползалось темное пятно. Кровь. Никто меня, выходит, не догонял и не хватал за рукав, просто пуля зацепила.

Боль была не сильной, но противной. Тянущей.

Звезда смотрела на окровавленную руку выпученными глазами.

— Сережа…

Отвечать на незаданный вопрос я не стал. Расстегнул рубаху, стянул рукав с больной руки. Несмотря на обилие крови, рана оказалась пустяшной. Просто глубокая царапина. И опять повезло.

Я сбросил рубаху полностью.

Штаммбергер окинул царапину оценивающим взглядом.

— Перевязыват надо.

— Не надо, — отмахнулся от немца.

— Надо-надо, — поддержала Вольфганга Звездочка.

— Идти надо. Остальное — потом.

Я подхватил куртку, протянул тайской спутнице.

— Держи крепко.

Звезда, не разгадав моей затеи, вцепилась в край куртки. Я ухватился за противоположный конец здоровой рукой.

— Крути, — попросил я Звезду.

Та, наконец, сообразила, поспешно принялась выкручивать куртку, отжимая воду. Вольфганг тем временем выудил откуда-то раскладной швейцарский нож и без зазрения совести шинковал на длинные лоскуты мою рубаху.

Все-таки решил меня перевязывать. Упрямый, зараза.

Штаммбергер перехватил мой взгляд, пояснил:

— Время ест. Тут и там время идти по-другой. Иначе. Не одинаков. Аномалия. Поэтому здесь тепло, лето. Поэтому у нас ест время. Не надо торопится. Надо перевязыват.

Я вскинул руки, давая понять, что сдаюсь, больше не спорю, и позволил немцу на пару со Звездой перебинтовать мне конечность. Мотать бинты не умели ни тот ни другой. Хотя уж ученый, по идее, какие-то азы первой медпомощи должен был знать.

Обзаведясь неудобной убогой повязкой, я отжал штаны, надел их и куртку на голое тело. Вылил воду из ботинок, обулся. Стало как будто немного суше и теплее.

«Толку-то?» — одернул сам себя.

До следующего слоя все равно высохнуть не успею. А возвращаться в зиму хоть в мокром, хоть во влажном — не велика разница.

Адреналин постепенно сходил на нет. Теперь во всем теле чувствовалась усталость. Ныла и подергивала перебинтованная рука. Хотелось лечь и заснуть. Желательно прямо здесь, на летнем берегу реки. Хотя на лежаке в доме Митрофаныча, предварительно тяпнув полстакана самогона, тоже было бы неплохо.

Мечты.

Сделав над собой усилие, я расправил плечи и повернулся к немцу:

— Куда дальше?

— Туда, — кивнул вперед Штаммбергер. — Еще один слой. А там точка переход. Надо поторопится. Скоро здесь случиться догонятели.

Я кивнул, и мы пошли.

Иногда у меня возникало ощущение, что немец в своей прошлой жизни, то есть до того, как мы с Митрофанычем его схоронили, говорил по-русски немного лучше. Впрочем, он и сейчас был понятен, а прочее неважно.

Несмотря на отсутствие снега, Вольфганг шел медленно. Подгонять было бесполезно. Старик выглядел хуже, чем утром с похмелья. Кожа растрескалась до крови, местами пошла струпьями. Не знаю, как выглядят прокаженные, но в моем представлении Штаммбергер сейчас напоминал одного из них, и временами казалось, что от него, как в дурной чернушной комедии или глупом американском мультфильме, начнут прямо на ходу отваливаться части тела.

Новая стена появилась раньше, чем могла бы. Высохнуть до перехода на второй слой я не успел. Да и не мог успеть. Даже на теле, на солнцепеке по летней полуденной жаре, куртка с джинсами и за час не высохнут. А у нас не было ни солнцепека, ни часа в запасе.

И без того уже случилось слишком много удачи.

Мы уже добрались до стены, когда в червоточину вошли преследователи. Они были далеко, но увидели нас практически сразу.

Сзади донеслись ставшие привычными крики. Давненько их слышно не было. Хорошо хоть без пальбы обошлось. Пока.

Я обернулся. Предчувствия не обманули: фарафоновские, преодолев брод, по одному выходили на берег. И кричали они именно потому, что увидели нас. Среди тех, что вышли первыми, был и сам Фара. Последним появился Толян, подгоняющий Яну стволом ТОЗа в спину.

— Бистро! — с неожиданной твердостью приказал немец, выводя меня из внезапного оцепенения.

Да уж, самое время ускориться. На ходу закрывая глаза, я быстро зашагал к сияющей перед нами стене.

О том, что попал на второй слой, я догадался раньше, чем свет потерял силу. Просто резко стало очень холодно. Видимо, поблажки от госпожи удачи на сегодня закончились.

Под ногами снова заскрипел снег. Я не стал останавливаться, шагал, пока сияние не перестало жечь сетчатку сквозь сомкнутые веки. Затем открыл глаза. Солнца не было. Звезд и луны тоже.

Освещение здесь напоминало неоновое мерцание в ночном клубе, с той лишь разницей, что в клубе оно моргало в закрытом помещении и под бодро долбящий музон, а здесь было заснеженное поле и никаких звуков, помимо природных.

Укрытое снегом поле было огромным и, на удивление, совсем не заросло. По его краю тянулась черная стена леса. Вдалеке, у границы с лесом, торчала обветшалая водонапорная башня.

Штаммбергер кивнул в ее сторону.

— Туда. К башне, — произнес он сипло и неожиданно повалился на снег.

— Сережа! — вскрикнула Звезда.

Но я уже и сам бросился к Вольфгангу.

Немца гнуло дугой, на сизых губах проступила пена. Глаза закатились, так что видно было только покрытые сеткой лопнувших сосудов белки. Жуткое зрелище.

О том, чтобы он передвигался самостоятельно, теперь не могло быть и речи.

Дьявол! Как же всё не вовремя.

Я опустился рядом с немцем на колени. Не совсем понимая, что и зачем делаю, подхватил его скованное судорогами тело под мышки, приподнял.

Штаммбергер обмяк так же внезапно, как и скрючился до того. Тело немца легко перегнулось, но глаза по-прежнему оставались закаченными, а с похожих на дождевых червей губ падала желтыми клочьями пена.

— Вольфганг!

Я похлопал немца по щекам.

— Ну же!

Внутри нарастало отчаяние. Пощечины с каждым разом выходили все сильнее. Когда от очередного шлепка голову старика сильно мотнуло в сторону, Звездочка перехватила мое запястье.

— Сережа, не надо.

— Что не надо?

Тонкие пальцы моей тайской спутницы давили на запястье. Я попытался выдернуть руку, но хватка у трансвестита была отнюдь не девчачья. Нормальная такая мужская хватка.