Барин - Юрий Александрович Уленгов
Представление было впечатляющим. В другое время я бы, пожалуй, и задержался, и к пиву перешёл, и ещё разок попросил каши — исключительно ради повторения представления. Но сейчас было не до того. Потому я пообедал, кивнул хозяину и отправился в город.
Главная улица вела к центру — к Торговой площади, на которой расположились присутственные места и собор. Народу стало меньше, зато чаще попадались патрули — двое-трое солдат с фузеями, обходивших внутренний периметр. Один из них покосился на мою саблю, но ничего не сказал — дворянину оружие по закону положено, а по сюртуку и сапогам видно, что не бродяга.
На углу я перехватил босого вихрастого мальчишку, из той братии, что носятся по улицам до полуночи, и никакие мертвяки им не указ.
— Братец, «Три щуки» — это где?
— А это вам вон туда, барин, — мальчишка ткнул пальцем в переулок. — По Кузнечной до конца, потом налево, там и вывеска.
Я кинул ему копейку, он поймал на лету, сверкнул зубами и растворился в темноте. Шустрый народ — порховские мальчишки.
Трактир нашёлся там, где и было сказано, в конце Кузнечной, за углом, в приземистом каменном доме с широкими окнами. Над дверь болталась вывеска — три щуки, нарисованные друг за дружкой, кружком, каждая хватает предыдущую за хвост. Выполнено бойко, с огоньком — видно, что маляру заплатили, не поскупившись.
Я толкнул дверь и вошёл.
Внутри, несмотря на ранний вечер, было людно, шумно и густо накурено. Табачный дым висел слоями, огоньки свечей еле пробивались сквозь мглу, и в этой мгле галдели, хохотали, спорили и стучали кружками по столам человек, наверное, полсотни.
Все столы были заняты. Публика собралась самая разнообразная: купцы, мелкие чиновники в мундирах с засаленными воротниками, отставные офицеры, мещане, какие-то подозрительные личности в углу, которые притихли, когда я вошёл, и снова зашептались.
Место, в общем, было из тех, в каких и за кошельком следить надо, чтоб не лишиться, и за языком — чтоб не нарваться. То ли на вызов на дуэль, то ли просто на перо в бок в том самом тёмном переулке, по которому я сюда пришёл.
Я стоял у входа, оглядываясь и пытаясь разглядеть в дыму Сабурова, когда из дальнего угла раздался рёв, от которого вздрогнул ближайший купец и пролил пиво на соседа какой-то офицерик:
— Дубравин! Давай сюда, к нам!
Весь трактир, разумеется, повернулся на этот рёв. Полсотни пар глаз уставились на меня с тем жадным любопытством, с которым провинциальная публика разглядывает каждое новое лицо, — а лицо моё ещё и было объявлено на весь кабак фамилией, которую тут, может, кто-то и слышал.
Замечательно. Ну спасибо, Дмитрий Александрович. Нет ничего лучше известности для человека, которого и так половина уезда считает ссыльным душегубом.
Я, ругаясь про себя, протиснулся между столами — кто-то подвинулся, кто-то нет, и одного мне пришлось обойти вместе со стулом, потому что мужик был такой комплекции, что между ним и стеной не прошёл бы и кот, — и добрался до дальнего стола.
Стол был заставлен. Бутылка водки — уже початая. Штоф с чем-то тёмным, огромное блюдо с жареной рыбой — судак, если не ошибаюсь, миска солёных груздей. Хлеб, нарезанный ломтями, пара крынок с квасом. Сабуров, видно, не поскупился — или не из своего кармана угощал.
Сам Сабуров сидел у стены, раскинув локти, с чаркой в руке и усами, блестящими от жира, — видно, к рыбе уже приложился. Рядом с ним сидел человек средних лет — крепкий, коренастый, в гражданском сюртуке, но с выправкой, которую гражданский сюртук скрыть не мог. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок вперёд — так сидят люди, которым мундир привычнее партикулярного платья. Лицо у него было обветренное, жёсткое, с аккуратными бакенбардами. И глаза — цепкие, внимательные, оценивающие.
Напротив сидел Сергей Авдотьевич Калинин собственной персоной — секретарь уездного предводителя дворянства, а по совместительству мой недавний секундант. Увидев меня, он кивнул — сдержанно, но без холода.
— А, Дубравин, — Сабуров поднялся, широким жестом указал на свободный стул. — Присаживайся, в ногах правды нет. Калинина, Сергея Авдотьевича, ты уже знаешь, виделись. А это, — он повернулся к крепкому мужику, — стало быть, наш уездный исправник, Щукин Антон Владимирович. Антон Владимирович — это Дубравин Александр Алексеевич. Я вам о нём, ваше благородие, рассказывал.
Я пожал протянутую руку. Рукопожатие у исправника оказалось сухим, но крепким. Щукин. Три щуки. Я вспомнил вывеску и тихонько хмыкнул. Что ж, кое-что начинало проясняться. Я ведь ещё на входе удивился, с чего бы исправнику и секретарю предводителя дворянства сидеть в заведении для купцов и мещан. А оно вон как — хозяин, видимо, не чужой человек. Или заведение… не чужое, скажем так.
— Вот, держи! — не успел я сесть, как Сабуров ткнул мне в руки наполненную чарку. — За знакомство! Александр Алексеич у нас — тот ещё рубака и истребитель нежити, — Сабуров обращался к исправнику, но голос его разносился, подозреваю, до соседних столов. — У Козодоева на охоте кабана положил одним выстрелом! А потом саблей с десяток непокойцев настрогал, когда они в овраге Варю Козодоеву сожрать пытались!
— А до этого младшему Краснову ухо отстрелил, — негромко сказал Щукин и посмотрел на меня без улыбки. — Наслышан. Наслышан, Александр Алексеевич.
Сабуров широко оскалился.
— Стало быть, и до вас молва докатилась, Антон Владимирович!
— До меня докатилась не молва, а оба Красновых, старший и младший, — исправник отпил из чарки. Говорил он спокойно, ровно, без нажима — но от этого спокойствия делалось неуютнее, чем от крика. — На следующий же день. Рассказали мне, как сосланный из Петербурга Дубравин, которого за смертоубийство только чудом на каторгу не отправили, едва приехав, за старое принялся.
За нашим столом воцарилась тишина. Сабуров перестал лыбиться, Калинин невозмутимо жевал груздь.
— И, честное слово, — продолжил Щукин, — если бы не подвернулся мне Сергей Авдотьевич, который, как выяснилось, на той самой дуэли секундантом был, — стучались бы к вам, Александр Алексеевич,
