Вадим Шарапов - Командир Особого взода

— Сейчас иду, — сказал я и закрыл глаза, чувствуя, как быстрые пальцы ловко кладут витки бинта на голову.

Особист молча курил.

Увидев меня, подбородком указал на стул, придвинул ближе к себе лампу. Развязал картонную папку, пошелестел бумагами.

— Значит вы, Васильев Андрей Николаевич, утверждаете, что повели боевую машину по лесной дороге, потому что хотели сократить путь? — голос его звучал монотонно, как скрип мела по школьной доске.

— Да! — я слышал этот вопрос уже несчетное количество раз, и теперь не сдержался. — Сколько можно-то, товарищ капитан? Чего вы из меня врага лепите? Ошибся, давно это признал, и готов вину искупить. Но не враг я! Та дорога разведкой на сто раз была проверена, в тылу находилась… — тут голос у меня сорвался, я захрипел как подстреленный и замолчал, глотая воздух.

— Успокойтесь, — не было в голосе у Меркулова ни гнева, ни раздражения. Вообще ничего не было, словно и не человек. — Продолжим…

— Предлагаю малость повременить.

Голос прозвучал прямо за моей спиной. От неожиданности я дернулся и привстал. Кто-то вошел в кабинет так незаметно, что даже скрипучая дверь не издала ни шороха. Меркулов вскинул голову и впервые я увидел на его сухом лице тень эмоций — досады, и… опасения?

Должно быть, мне показалось. Тем временем, человек обошел меня и встал сбоку от стола. Щурясь от света лампы, я все-таки сумел его разглядеть. Среднего роста мужчина — крепкий, жилистый, со светлыми волосами и простецким, неприметным лицом. Без усов и бороды, да и вообще, выбрит чище некуда. Аккуратно выправленная под ремнем старенькая гимнастерка, орден Красной Звезды. До блеска начищенные сапоги. И серо-ледяные, безжалостные глаза. Раз поглядев в них, я с трудом смог оторваться от этого взгляда — точно вывернули наизнанку, обшарили, обмерили и оценили. А потом отпустили — мол, все с тобой, Андрей Васильев, понятно.

Потом я понял, что показалось странным. На гимнастерке у мужчины были всего лишь погоны старшины, но вел он себя так, словно капитан Меркулов был ему ровней по званию.

Словно прочитав мои мысли, незнакомец улыбнулся, тускло блеснув железом в глубине рта — коронка, похоже на то. Особист тем временем оправился от неожиданности.

— Я веду допрос согласно инструкциям, и… — тут мужчина перебил Меркулова на полуслове.

— Уже не ведете, товарищ капитан. Андрей Васильев вне подозрений. Проверено. Я его забираю.

Лицо Меркулова исказилось, и он вскочил из-за стола так резко, что стул под ним с грохотом опрокинулся.

— Что вы себе позволяете, старшина? — крикнул он так, что я снова дернулся. Не ожидал такого от вечно спокойного следователя. Но старшина мгновенно оказался рядом с особистом, глядя в упор.

— Позволяю… капитан, — сказал он, и голосом словно оттолкнул того к стене. Потом бросил на стол лист бумаги. — Ты сюда глянь, Меркулов. Вот твои доказательства, приобщи их к делу.

Медленно, словно нехотя, капитан взял лист со стола. Долго читал, под конец его лицо разгладилось и стало таким, как всегда — невозмутимым. Дочитав, он вскинул глаза на старшину.

— Голем? С панцерфаустом? Бред… Как такое возможно, Нефедов?

— Выходит, возможно, — отозвался тот, кого назвали Нефедовым, — раньше нам такие не встречались. Мы-то думали, что им только ножи или топоры можно давать. А теперь, оказывается, что кто-то их научил на спуск нажимать.

— Взяли? — жадно спросил Меркулов.

— Какое там, — я увидел, как у Нефедова дернулась щека, хищно искривилась верхняя губа, — дуролом из разведбата попер на голема со своими — мол, стрелять-то ему больше нечем. А мы подтянулись только через пять минут. Пока добежали, тот уже успел руки-ноги половине ловцов повырывать, все кругом кровищей залил. А от крови они крепнут…

Он помял в пальцах папиросу. Я сидел и слушал, даже дыхание затаил, пытаясь понять — кто же он такой, старшина этот?

— Пришлось мне, — продолжил Нефедов, — стрелять. В рот, чтоб в табличку. Сам знаешь, промахиваюсь редко.

— И что потом? — вопрос вырвался у меня сам собой, я прикусил язык, но было поздно. Нефедов снова глянул на меня, мазнул ледяными зрачками. Помолчал, но ответил.

— А потом — суп с котом, лейтенант. Куча обломков и больше ничего. Табличку-то я разбил, голем и тю-тю, — старшина снова перевел взгляд на Меркулова, — а полковник потом мне…

Тут оба одновременно глянули на меня. Старшина замолчал и сунул папиросу в зубы.

— Короче. Забираю у тебя Васильева.

— Да бери, мне-то что? — особист равнодушно пожал плечами, укладывая новую бумагу в папку. Не глядя на меня, он захлопнул картонную обложку и глухо сказал:

— Вы свободны, лейтенант.

Напоследок я хотел что-нибудь сказать, но пальцы Нефедова — твердые, будто стальные — легко вздернули меня за локоть со стула, и спустя секунду я оказался в коридоре. За спиной хлопнула дверь.

— Счастливая мамка тебя родила, Андрей Васильев, — насмешливо, но по-доброму сказал старшина, сунув руки в карманы галифе и раскачиваясь передо мною на каблуках. Тут и меня взяла обида — вспомнилось, что звание лейтенанта не в тылу заработал. Накатила волна злости.

— Знаете, что, товарищ старшина? — процедил я медленно, стараясь не обращать внимания на вернувшуюся боль. — Я, между прочим, уставы учил…

— И что? — Нефедов снова не дал мне договорить. Глядел он на меня через плечо, прищурившись, и вроде даже весело. Только где-то на самом дне зрачков чувствовалось, что устал этот человек смертно и шутить со мной никакого желания у него нет.

— Отдыхай, лейтенант. Теперь ты по всем законам чист, а все прочее — не твое дело. Лечись давай, крестник.

Старшина было шагнул прочь, но остановился. Повернулся ко мне и протянул руку.

— Степан.

— Андрей… — я пожал крепкую ладонь, а глаза не мог оторвать от потертой, заштопанной гимнастерки. Как же так… пропустил я, не заметил, что кроме «звездочки» на груди у старшины было и еще кое-что. Тускло и страшно сверкающее лучами из кованого серебра.

Знак Охотника.

18. Везучий

Серегу Осинникова, «Осину» — зарезали картонным ножом прямо у меня на глазах.

Расскажи про такое кому-нибудь — не поверят. Картонным? Это как?

А вот так.

Когда я опустил дымящийся «шварцметалл» и повернулся, он стоял, привалившись спиной к бревенчатой стене, и подошвы его ботинок медленно, очень медленно скользили по траве. А руками он зажимал горло, и я увидел, как между пальцами сочатся ручейки крови — яркой, точно нарисованной на серой коже перчаток. Осина всегда носил перчатки — это было в его «козырном» стиле.

Потом кровь изо рта плеснула ему на подбородок, и он съехал спиной по бревнам, оставив на случайном гвозде длинный лоскут пиджака.

— Осина! — я рванулся к нему, но наткнулся на взгляд серых глаз. Кроме боли там было еще что-то. «Не подходи!» Второй рукой он шарил по земле, будто что-то искал, не сводя с меня глаз. Я понял, что это, когда он сжал в кулаке прозрачное лезвие.

Нож вспыхнул и переломился. Черные капли горящего картона текли по кожаной перчатке, выжигая в ней дорожки, и воняло чем-то невыносимо, и Осина все сильнее щурился в судороге, а лицо его белело.

За спиной у меня кто-то заворочался, и прыгнув в сторону, я увидел Кольку-Винтореза, который стоял на коленях и качался, держась за грудь. Лицо у него было все в крови, но бандюга на это не обращал внимания. Только смотрел как горит нож, и тянулся к нему растопыренной пятерней. Я ударил его в скулу, двинул от всей души, и он опрокинулся на спину, но сознания не потерял. Сунул правую руку в карман ватника и выдернул оттуда «наган». Новенький, в заводской смазке.

Мелодично тренькнул барабан, щелкнул курок, но я уже нажал спуск «шварцметалла». Хороший немецкий пистолет, никогда, сколько работаю в угрозыске, меня не подводил.

А сейчас подвел.

Пусто щелкнул боек, что-то скрежетнуло внутри, затвор намертво заклинило. И тут же наган полыхнул ответной вспышкой. Ощущение, словно кто-то крепко вдарил мне палкой по лицу. Странно, но темноты не было. Правая щека стала мокрой, и я, удивляясь, что еще жив, смотрел, как Колькин палец медленно выбирает ход спускового крючка «нагана».

Потом Винторез утробно крякнул, покосился набок и заскреб землю каблуками хромовых сапог. Револьвер он выронил, и рука судорожно тряслась, а указательный палец скрючился и дергался теперь, будто Колька все еще спускал курок.

Рука тряслась, а бандит все не падал, скособочившись и закатив глаза. Но я уже понял, почему. Сзади Винтореза держали за плечи. Крепко держали.

И держал его не человек.

Уложив Кольку лицом вниз, он аккуратно, быстрым плавным движением свел его руки вместе и одним взмахом обмотал вокруг кистей короткий шнур, закончив его сложным узлом. Винторез что-то пробулькал и его стошнило, к вони горелого картона добавился резкий и кислый запах.