Отпрыски Императора - Дэвид Гаймер

повстанцах, я пробивал стены их телами, дробил черепа кулаками, бросал еще живых людей в огонь…

Пока мы шли через лужайки вокруг Сенаторума, консул качал головой, рассерженный какими-то сообщениями, полученными через потрескивающую вокс-бусину.

Заметив, что я поглядываю на него, Галлан поморщился:

— Они просят меня руководить в одиночку, пока все это не закончится — пока мы не восстановим порядок.

— Единовластный консул? — Я вскинул бровь. — Дерзкая идея.

— Противоречит всем уложениям.

— Ну, если мы хотим преодолеть кризис, то что-нибудь следует предпринять. И быстро.

Многозначительно посмотрев на Галлана, я зашагал дальше.

У ворот Сенаторума бушевало сражение. Когда я уже собирался возглавить атаку, консул удержал меня:

— Мы должны как можно скорее попасть в зал Совета. Необходимо поговорить с членами ассамблеи прежде, чем они примут какие-либо решения.

Жестом он предложил обойти здание и воспользоваться дверями для сервиторов и прислуги.

Я помедлил, злобно взирая на отребье у входа. Мятежники швыряли кирпичи и пытались поджечь знамена. Все они выглядели или пьяными, или невменяемыми, и мне вновь показалась нелепой сама мысль, будто я могу принадлежать к тому же виду, что и эти безмозглые создания. Как им пришло в голову обратиться против государства, которое столько для них сделало?

— Не позволяй ярости затуманить тебе разум, — посоветовал Галлан. — Мы застряли бы тут на целый час.

— Ты прав, — отозвался я. — Мне нужно доставить тебя к сенаторам, пока еще не поздно.

Затем я велел своим солдатам вступить в сражение без меня, и мы с консулом побежали к заднему фасаду здания, окутанного тьмой.

Двери оказались открытыми. Как только мы вошли в пышные чертоги Сенаторума, я разобрал то, чего определенно не мог уловить Галлан: до меня доносился не только шум толпы с примыкающих улиц, но и голоса важных персон, стекающихся в зал Совета. Кто-то объявил чрезвычайное заседание. Сотни патрициев Макрагга пробрались через бунтующий город, твердо решив, что обязаны высказаться. Даже с порога я слышал, как малодушны речи некоторых из них. Вместо чистого гнева в словах аристократов сквозило радостное возбуждение — они считали кровавую бойню благоприятным моментом.

Несколько минут Галлан бурным шепотом переговаривался по воксу с кем-то, кто передавал ему сведения из зала. Но, когда мы приблизились к центру дворца, прервал беседу и повернулся ко мне:

— Я хочу, чтобы ты вышел на трибуну вместе со мной. Так пожелал бы твой отец.

Все еще размышляя о своей утрате, я лишь кивнул, с трудом понимая, о чем идет речь.

— Но нельзя предстать перед ними в таком виде, — продолжил Галлан.

Я недоуменно нахмурился, но затем сообразил, что он имеет в виду мои боевые доспехи. После возвращения в столицу мне не удалось переодеться и снять кольчугу с пластинчатой броней, перепачканные в грязи, крови и пепле.

Слегка улыбнувшись, консул покачал головой:

— Если ты войдешь в зал Совета в таком грозном обличье, там тоже вспыхнут беспорядки. — Он схватил меня за руку. — Мы должны стать голосом разума, Робаут. Хватит на сегодня зверств.

Я вновь кивнул. Всю жизнь я старался не опозорить имя отца, и сейчас, после его смерти, это почему-то стало еще важнее.

Когда я начал расстегивать снаряжение, Галлан, знавший устройство здания гораздо лучше меня, указал на одну из дверей:

— Вон там слуги помогут тебе переоблачиться.

Пока я шел туда, консул почему-то задержался. Мне пришлось сказать:

— Иди, я быстро.

Галлан, воззрившись на меня с болью в глазах, кивнул и поспешил прочь.

В комнате висели суконные тоги и мантии, положенные патрициям законодательного собрания. Направившись к гардеробу, я на ходу начал сбрасывать части доспеха, и броня залязгала о холодный кафельный пол.

Я еще не полностью разделся, когда в помещение вбежал какой-то служитель, поклонился и закрыл за собой дверь.

— Мой господин, — пробормотал он и, кинувшись ко мне, расстегнул оставшиеся латы.

— Вон ту! — резко произнес я, показав рукой на самое скромное одеяние, какое мне удалось отыскать: простую бело-синюю тогу, не настолько обильно расшитую золотом, как ее соседки.

Слуга помедлил, но, видимо, сочтя за лучшее оставить свое мнение при себе, принес выбранное облачение.

Надевая тогу, я ощутил нечто странное — тот же химический аромат, что и в кабинете отца. Та же самая подспудная тревога проникла в мои мысли, побуждая осознать, почему запах знаком мне. В этот раз я прошел в рассуждениях до конца, и перед глазами встали картины иллирийской кампании — жестокой, но принесшей удовлетворительный результат. На каждого убитого варвара пришлось десять его сородичей, которые вняли разумным доводам и сложили оружие. Впервые в жизни я увидел, как дипломатия берет верх над грубой силой.

Но вождь повстанцев, поджарый недомерок по имени Зуллис, не пожелал преклонить колено. Он дрался, будто крыса, угодившая в западню, — размахивал таким же кривым ножом, какие раньше я замечал у его ассасинов. Зуллис с хохотом заявил, что лезвие смазано нейротоксинами, и швырнул клинок мне в лицо. Я преподал негодяю исчерпывающий урок хороших манер, однако так и не забыл смрад его яда…

Ухмыляясь, служитель напал на меня с длинным изогнутым кинжалом, блеснувшим в полутьме.

Отскочив вбок, я поймал врага за запястье и начал медленно выкручивать ему руку, пока не раздался хруст кости. Изменник взвыл от ярости и боли.

— Моего отца убил ты, — произнес я. — Ты отравил его. Вот почему он не подпускал меня к себе.

Если прежде мой гнев пылал, как у взбешенного зверя, то теперь леденил мне кровь. Никогда еще я не чувствовал себя так… нечеловечески. Мне казалось, что я стал оружием.

— Да! — прохрипел ассасин, неистово вращая глазами и пытаясь выдернуть руку.

Когда он фыркнул и захихикал, я сообразил, что на него действуют боевые стимуляторы.

— Почему?

— За деньги! — глупо рассмеялся мятежник и, скрипя зубами, придвинулся ко мне. От внезапного удара ногой в живот у меня вышибло воздух из легких.

Пошатываясь, я отступил, проклиная себя за глупость. Неприятель отвлек меня, к тому же моя скорость реакции сильно уменьшилась.