Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов
Она слегка склонила голову, продолжая:
— Я знаю, через что ты прошёл. Знаю, что ты сделал ради этих детей. Ты не просто бросился их спасать — ты остался с ними, учишь их, защищаешь. Ты нужен им. Ты на своём месте, Михаил. А я…
Она замолчала. Михаил тоже остановился, внимательно вглядываясь в её лицо.
Они как раз проходили мимо Успенского собора. Внутри дети разгребали завалы, вытаскивая мусор, уничтожая остатки пыточной Черномора. Из огромного здания выбегали подростки, таща всё, что попадалось под руку — гнилые доски, грязные матрасы, старые тряпки… Пылающая куча хлама во дворе росла, а они работали с каким-то мрачным рвением, словно смывая прошлое огнём. Но никто из них не обращал внимания на двух взрослых, замерших друг напротив друга.
— Я вернусь… если смогу, — негромко сказала Сова.
— Ты сможешь, — Михаил резко качнул головой, не давая ей возразить. — Впервые вижу такую упрямую и сильную девушку. Ты всех одолеешь.
Софья слегка улыбнулась.
— Всему есть предел, Миш. В том числе и моим умениям, привитым папой… Та секта орудует в Ярославле не первый год. Они знают, что делают. А я… одна.
— Ты вернёшься, — повторил он твёрдо. Сова открыла было рот, но Михаил не дал ей и слова вставить.
— Вернёшься! Мы тебя ждём! — он широко махнул рукой в сторону детей, выходивших из собора. — Пусть это знание ведёт тебя. Словно мы — и есть Бог. Твои, мои, наши близкие. Они дают нам силу переносить невзгоды, творить невозможное, преодолевать боль. Именно люди, к которым мы привязаны, всевышняя сила, способная защищать и излечивать. Разве не так?
Лёгкий румянец тронул щёки Макаренко, обветренные студёным воздухом. Она посмотрела ему в глаза и кивнула.
— Хорошо. Тогда я вернусь. Но мне бы немного провианта и одежды… Долгий путь, и не хочется отвлекаться на поиск еды и охоту. Так быстрее обернусь.
— Конечно, — Михаил кивнул и бросил взгляд в сторону церкви Всех Святых, где некогда хозяйничал Кизляк. — У него там навалено всякого… И знаешь, мне кажется, церковь не так проста. Ну не мог Черномор со своим хозяином содержать столько детей, не имея запасов. Когда колокол упал и разнёс пол, там что-то треснуло. Я хотел позже изучить это место, но раз тебе срочно — идём сейчас.
Он усмехнулся.
— А если ничего не найдём… Алекса вечером кого-нибудь подстрелит. Она у нас охотница что надо. Выследит добычу, даже если та не захочет.
Они молча шагали мимо Успенского собора, направляясь к церкви Всех Святых. Сова украдкой взглянула на обзорную площадку между исполинских стен — именно через неё она когда-то забиралась наверх, чтобы проникнуть и захватить монастырь, а Руслан Озимов впервые видел звёзды. Тогда небо, в первый раз за двадцать лет, прорвалось сквозь пелену угрюмых туч, и мальчишка, привыкший к вечному сумраку, смотрел на него с благоговейным ужасом.
Теперь же на площадке дежурил другой подросток. Он мельком оглянулся, заметил Сову с Михаилом и ненавязчиво махнул рукой. Михаил ответил кивком, и в следующий миг они шагнули в тень церкви Всех Святых. Прохоров поёжился.
Даже после смерти хозяина это место осталось неуютным, холодным — словно его стены впитали саму сущность Кизляка. Может, другому человеку оно показалось бы просто старым храмом, но Михаил знал, что это ложь. Здесь жил монстр, здесь он вершил свои ужасы, и теперь эти камни были отравлены, пропитаны чем-то скверным. Также, как и Успенский собор, ставший логовом Черномора. Нет, это место никогда не станет просто руинами. Оно навечно останется проклятым.
— Здесь он и лежал? — спросила Сова, входя внутрь. Её голос гулко отозвался в пустоте храма.
Посреди полуразрушенного зала валялась перевёрнутая железная койка. Сквозь закопчённые окна свет лишь слабо пробивался внутрь, словно он не желал касаться этих стен. Алюминиевые прутья кровати были скручены, выгнуты под обрушившейся на них страшной тяжестью. Это здесь, именно здесь на койку рухнул колокол, сокрушив Кизляка, словно сама божья кара, наконец, настигла его. Теперь сам колокол, огромный и безмолвный, покоился у дальней стены.
После Последней войны, если не считать фанатиков-сектантов, верующих почти не осталось. И всё же, если и было в этом мире знамение, то именно это событие вполне заслуженно могло быть отнесено к оному — колокол, раздавивший чудовище в человеческом обличии.
Но Михаил вспомнил Катю, подвешенную за ноги. Смятение сдавило грудь, и он резко помотал головой, отгоняя навязчивую мысль.
— Да, — глухо ответил он. — Здесь он лежал. Здесь подвешивал детей. Здесь сцеживал их кровь. Себе. Заменял свою… протухшую, прогнившую. Чтобы подольше пожить, чтобы отнять детские годы, забрать себе. Он был мразью, но чувствовал себя здесь богом. Это его главная ошибка: он решил, что может жить дольше за счёт других.
Прохоров сплюнул на пол, пнул останки койки и с грохотом оттащил её в сторону.
— Вот гнида! — выдохнула Сова, обняв себя за плечи, будто пытаясь согреться. — Неужели война забрала всех нормальных, оставив после себя вот это? Куда ни глянь — одно отребье. Куда ни ступи — звери, ставящие капканы, чтобы пытать, мучить, уничтожать.
— Поверь, — кивнул Михаил, начиная подпрыгивать на деревянном полу, проверяя его на прочность, — я сам задаюсь этими вопросами.
Он внимательно прислушался к глухому стуку досок, продолжая свои прыжки.
— Кизляк был жестоким человеком, но не
