Фантастика 20254-131 - Константин Викторович Плешаков

присоединился — сделать это. Долго не распространялся, высказался коротко и по делу, вернулся за синтезатор и последней песней выдали ту, с которой пришлось биться дольше всего, прежде чем у парней стало получаться что-то, отдаленно похожее на оригинал. Неоднозначная вещь и в наше время, а уж в исполнении бывших афганцев — звучало очень сильно, все замерли, пока группа выдавала благодарным слушателям:

'Я накормленный кровью

Наломал дров, дом кровный не помню

Ведь у меня приказ — стоять ровно

Так, чтоб ни один мой мускул не дрогнул

Жизнь, как подстреленные штаны

Подстрелены товарищи — разговоры, что мы

Не доживем и до завтра

Смерть придет к нам внезапно

И меня зря ждет дома семья

Я — солдат

Если б мог бы, то выбросил я

Свой автомат

Я закрыл бы рукой от страха глаза

Я бежал бы назад, но нельзя

Я ползу по земле, как гюрза

Без надежды на завтра

Смерть на ты со мной, но я с ней на Вы

Плесни-ка мне в стакан сто фронтовых

Давай, поднимем за мир, брат

Уж если жить не самим, то

Хотя бы нашим детям пусть не придется стрелять

Пусть, наконец-то, остынет земля

Давай, поднимем за то, чтоб

Скорее осталось все в прошлом

Больше мира нам хочется жить

Больше жизни нам хочется мира

Но нас с тобой на своих и чужих

Эта жизнь на войне разделила

Больше мира нам хочется жить

Больше жизни нам хочется мира

Но нас с тобой на своих и чужих

Эта жизнь на войне разделила…' Змей.

З. Ы. Никакой книги, о которой меня просили отцы-командиры — у меня написать, конечно же, не получилось. Так всё закрутилось и завертелось, гораздо раньше обозначенного срока в девяностый год…

Alchy

Я пас в СССР! — 2

Глава 1

Зима 1987 г.

— А вот сам ты, Вань, к чему стремишься, чего от жизни хочешь?

Вопрос Равиля не стал неожиданностью, не так давно сбылся мой прогноз о волнениях в Казахстане, после чего веры моим аналитическим запискам стало больше, и неизменный куратор всё чаще стал подступаться с вопросами за жизнь, вселенную и всё остальное. В эти моменты взгляд его становился цепким и внимательным, словно всё, сказанное мной — тщательно документировал в памяти, для дальнейшего изложения на бумаге. Впрочем, ничуть не удивлюсь, если все так и обстояло на самом деле. По крайней мере, постепенное увеличение населения села за счет молодых и не очень парней, недавно отслуживших в рядах Советской армии и выбравших новым местом жительства нашу Петропавловку, давало понять, что я тут не просто так отныне живу, а под надежным присмотром.

Впрочем, женская часть общества подобное обстоятельство всячески приветствовала, и за сердца недавних бойцов разгорелись нешуточные схватки. Да что там говорить, мама с недавних пор стала сама не своя: то у зеркала в раздумья погрузится минут на десять, не на шутку зависнув, то свой гардероб придирчиво инспектирует. А недавно посоветовалась с нами, изрядно при этом смущаясь:

— Дети, а как вы думаете, не купить ли мне новые сапоги зимние и куртку, потянем?

— Бери мам! — Тут же поддержал я, ей всё-таки тридцать четыре всего и надо личную жизнь устраивать, не оглядываясь на нас. — Я даже через музыкантов своих спрошу, они всяко лучший вариант помогут подобрать, чем ты что-то найдешь.

— Я так-то в КБО работаю! Найдем! — Оскорбилась мама сомнениям в том, что она сможет достать дефицитные вещи. Ну да, как привез ей журналов из Ленинграда, так нет отбоя от заказов, не только из нашего села — из соседних приезжают. Плюсом идет мудрая и дальновидная политика нового директора совхоза, который не только озаботился сельским хозяйством и достройкой Дома культуры, но и комбинат бытового обслуживания взял под крыло — со снабжением тканями и фурнитурой у них теперь проблем не было.

— Зачем, мама⁈ — Требовательно и с подозрением вклинилась Саша. — Ты же уже старая, куда тебе куртку и сапоги⁈

Мне уже заранее жалко ту учительницу начальных классов, к которой Саша попадет в следующем году. И тут без вариантов: весной ей исполняется семь, читать мы её с мамой совместными усилиями научили, так что — прощай, детский сад и здравствуй, школа! А писать пусть там учат, у нас никаких нервов не хватает с ней…

— Иван, ты чего опять в облаках витаешь?

Равиль помахал раскрытой пятерней у меня перед глазами и, убедившись, что я здесь и с ним, выдернул из розетки вилку бульбулятора. Он у него был ого-го: не жалкая поделка из двух лезвий «Нева», а две пластины из нержавейки, воду в полулитровой банке этот самодельный кипятильник доводил до кипения меньше чем за минуту. Вот и сейчас, вытащив это творение сумрачного уральского слесаря из банки, повесил его обсыхать на гвоздь, а в банку сыпанул щедрую жменю того самого чая со слоном. А сверху — щепотку своих травок, собранных летом, не знаю, что именно там было, в этой смеси (я только мяту и душицу безошибочно определял), но чай у него был на диво хорош и в меру крепок.

— Да задумался, как ты и говоришь, чего я на самом деле хочу…

— Ну и к каким логическим умозаключениям пришел⁈ — С неподдельным интересом отозвался Равиль и не удержался от того, чтоб не отпустить шпильку. — Не поздно ли задумался, на сорок пятый год жизни? Или больше уже, это там тебе сорок пять было, да здесь считай скоро год будет в начале апреля. Самое то определиться!

— Главное в жизни — определиться: где твое место и что ты за птица! — Попытался я отшутиться, а вслух принялся раздумывать, чего же я действительно хочу. — Отбросим в сторону абстрактную хрень, вроде мира во всем мире и из той же оперы — борьбу за всё хорошее против всего плохого.

— Канешь отбрасывай! — Поддержал меня старший товарищ. — Давно не салага, в сказки верить!

Я неожиданно растерялся и задумался, обводя взглядом каморку-кабинет Равиля, который с моей легкой руки называли не иначе как офисом. Три кресла от Камаза заменяли офисные стулья, на побеленных стенах — плакаты на различную тематику: от антиимпериалистических (Мир-Дружба-Солидарность! Нет фашизму!) до моего любимого, с одним единственным словом «Нет!» и изображением мужчины,