Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

— Выбор за вами, — произнёс он твёрдо, стараясь скрыть дрожь в голосе. Его глаза цеплялись за каждого из ребят. — Теперь он у вас есть. Решайте, на чьей вы стороне.

Фёдор злобно сверкнул глазами и, улучив момент, когда Михаил отвлёкся на юнцов, резко рванулся вперёд, поднырнув под автомат. Удар плечом — и Прохоров полетел на землю.

Мгновение — и Михаил уже лежал на спине, воздух вырвался из лёгких, пальцы машинально потянулись к оружию, но автомат, выскользнув, глухо шлёпнулся в снег. А Фёдор, с перекошенным от ярости лицом, обрушил на него первый удар. Затем ещё один. И ещё.

Михаил дёрнулся, пытаясь защититься руками, но кулаки зэка били тяжело. В висках стоял гул, вкус крови ощущался на губах металлом, в глазах мутнело от ударов. Он едва успел среагировать, перехватывая запястья Фёдора. Тот рывком подался вперёд, но Михаил собрал все силы и резко толкнул его ногами. Бывший зэк потерял равновесие и повалился набок. Прохоров не дал ему шанса опомниться — перекатившись, оказался сверху и тут же со всей силы врезал по лицу.

Что-то хрустнуло. Возможно, нос. Фёдор хрипло втянул воздух и инстинктивно закрылся руками, но Михаил не остановился. Его кулаки с яростной методичностью врезались в нос, глаз, лоб. Кожа уже была в крови, горячей и липкой, но он не думал об этом.

За спиной раздался звук шагов — Семён. Михаил чувствовал его приближение спинным мозгом, знал: у того заточка, и времени почти нет. Надо добить Фёдора, вырубить его, пока не стало слишком поздно. Но зэк не сдавался. В какой-то момент он сумел перехватить Михаила за запястья, стиснув из последних сил. Грудь тяжело вздымалась, разбитый нос хлюпал, кровь стекала по подбородку.

— А ну отошли, урки! — раздался крик Семёна, и Михаил заметил краем глаза, как подростки, до этого замершие в страхе, пришли в движение. Они больше не были просто зрителями. Они сделали выбор.

Но всё это казалось далёким, размытым и неважным. Если он не закончит с Фёдором, всё остальное потеряет смысл. А вот бывшему зэку тоже приходилось нелегко. Михаил чувствовал, как дрожат его собственные руки, как дыхание срывается, превращаясь в тяжёлый, хриплый выдох.

— Вы… никогда… не будете в безопасности… — прохрипел Фёдор, сглатывая кровь. — Кроме Нефтяников из Ярославля… Кизляк сотрудничал с выжившими с юга и запада… С Александрова и Твери… Кажется, кого-то отправляли в Питер, чтобы наладить контакты…

Он ухмыльнулся окровавленными губами, кашлянул, но продолжил, слабо, но с мерзким, липким самодовольством:

— Ты думаешь, делаешь добро, защищая этих детей? Нет… Ты просто… оттягиваешь неизбежное… Их всё равно подомнут под себя… Взрослые. Они придут. Обязательно. Если не мы, то другие. И заставят подчиниться…

Слова проникали под кожу, вгрызались в сознание, оставляя холодный след. Но вместе с холодом внутри Михаила поднималась другая сила — дикая, первобытная ярость. Омерзение, которое он испытывал к Черномору, вспыхнуло вновь, удвоенное, утроенное.

Фёдор усмехнулся — и тут же захлебнулся в собственной крови.

Михаил больше не сдерживался. Он бил — исступлённо, яростно, без разбора, в любую открытую часть лица, куда только попадали его кулаки. Лишь бы заткнуть эту гниду. Лишь бы уничтожить тварь, рождённую в грязи, беззаконии и лжи. Лишь бы стереть её с лица земли.

Глухие удары смешивались с хрипами Фёдора, кровь брызгала на снег, оставляя багровые пятна. Михаил почти не слышал, что происходило за его спиной, все чувства сузились до единственной цели: добить, подавить, заставить замолчать.

Но затем раздался крик.

Разъярённый рёв Семёна прорвал глухую пелену бешенства, заставив Михаила очнуться. На какую-то секунду он отвлёкся, перестал бить, разжал сжатые в костяшках кулаки. Только теперь он осознал, что Фёдор больше не сопротивляется — безвольное тело лежало под ним, дыша прерывисто и с хрипами. Без сознания. Прохоров резко поднялся, разворачиваясь, готовый к новой угрозе.

И увидел то, чего меньше всего ожидал.

Подростки больше не стояли в стороне, они окружили Семёна плотным кольцом, медленно и уверенно сжимая круг. Лица у них были мрачные, губы сжаты, глаза серьёзные и злые, как у людей, сделавших окончательный выбор.

Семён, стиснув зубы, выставил перед собой заточку, лезвие отражало холодный свет. Он дёргался из стороны в сторону, пытаясь прорваться, но пацаны двигались синхронно, не оставляя ему шансов.

— Не подходи! — зарычал он, размахивая ножом, делая резкие выпады то в одну сторону, то в другую. Костя и Витька отступали на полшага, но тут же снова смыкали строй. Сашка и Василий резко прыгали, не давая Семёну пространства. — Зарежу, гниды! Щенки! Забыли, как обосрались от страха в храме Черномора? Забыли, как дрожали в углу, умоляя пощадить вас? А я помню! Вы, сукины дети, ничего не стоите!

В уголках губ у него скопилась пена, голос хрипел, но не терял своей ярости.

Подростки хранили молчание. Они не поддавались на уговоры и не отвечали на оскорбления. Василий, не говоря ни слова, поднял с земли лопату и, даже не взглянув на неё, бросил Косте. Тот ловко поймал. Затем он передал лопату Витьке, а потом Сашке. Теперь уже все четверо стояли перед Семёном, вооружённые лопатами.

Семён замер. Его глаза метались по сторонам, выискивая пути к отступлению. Но отступать было некуда. Михаил уже стоял там, перехватив автомат за цевьё и превратив его в дубину.

— Ты всё равно их не спасёшь! — прошипел Семён, глядя на него исподлобья. — Черномор навсегда останется в их головах. Он будет сниться им по ночам. Правда, мальчики?

Он оглянулся, ухмыляясь, но не успел договорить. Василий не выдержал первым. Лопата со свистом обрушилась