Сага о Годрланде - Наталья Викторовна Бутырская

его ославят так, что больше ни один хирд не ступит на его земли. А здесь иначе. Всё, что не записано, не в счёт. Если не прописать, что благородный должен вас кормить, вам придется покупать хлеб за свои деньги. Да и если прописать, вас могут кормить лишь вареным просом без мяса и вина. Потому лучше, Кай, посиди, подумай, в чем тебя могут обмануть, а когда будешь договариваться, требуй, чтоб всё записали в договор.

Болли Толстяк потянулся было к мясу, вздохнул, убрал руку. Даже в него уже ничего больше не лезло.

— Нас, дураков, еще на арене стращали хитромудрыми фаграми, и то мы сглупили. Только через зиму, когда на новый срок уговаривались, поменяли условия на более толковые. Если есть пара лишних астеронов, сходи к законнику, чтоб он заранее прописал все условия. Тогда ты и с благородным столкуешься быстрее.

— Нашего брата ведь еще почему любят, — добавил Толстяк. — Простые мы. Языков не знаем, грамоту тоже, и готовы жизнь класть за малую плату. Фагры нас за дурней держат, а сами слово свое легко продают.

Мы еще немного посидели и разошлись по постелям. А я, несмотря на обилие выпитого и съеденного, ворочался полночи, выдумывая, в чем нас могут обмануть. Так мерзко на душе было от этого города, что продался Бездновым сарапам, от фагров, что забыли про честь, от жары, что липла к телу и не давала продохнуть. Уже под утро я решил, что в Годрланде правят торговцы да законники, а на Северных островах — воины и честный люд. И пока так остается, норды никогда не падут ни перед сарапами, ни перед кем бы то ни было еще, даже перед клятой Бездной.

Наутро мы распрощались с Болли и Стейном. Они еще раз сказали, что пустят слух о хирде нордов, что ищет службу. Хальфсена я отправил в город разузнать про лекарей и колдунов, в придачу послал с ним Рысь и Эгиля. Пусть парни прикроют нашего толмача, коли что, заодно получше узнают город да язык фагрский подучат.

Остальные хирдманы посовещались и снова пошли к песчанкам, вчерашние монеты от Толстяка, видать, жгли им мошну. Меня тоже звали, но я не пошел. Не потому, что не хотелось, нет, мне тоже любопытно было б взглянуть на фагрских женщин, да и не только взглянуть. Но я ведь хёвдинг! Мне не должно брать серебро у своих же хирдманов. Это я за них должен платить, я должен искать работу, я должен их кормить, чтобы потом они сражались за меня. А пока выходило иначе.

И дар мой никак не помогал.

Может, зря мы ушли из Северных морей? Неужто бы дела себе не нашли? Да и в Альфарики я тоже сглупил, надо было отдать Жирным Дагну вместе с женихом. Кто она мне? Никто, даже за сиську подержаться не дала, а я свой хирд разорил из-за этой бабы. Сейчас она, поди, лежит со своим Хотевитом под одним одеялом и измышляет, как бы им так выкрутиться, чтоб не возвращать серебро. А она ведь далеко не дура, может и вывернуться как-нибудь.

Сидел я так, грыз себя, бранил, а потом пошел к Тулле. Может, он что посоветует? Пусть хоть скажет, дурной я хёвдинг или нет.

Одноглазый нашелся в комнате Альрика, и мне стало совестно перед ними обоими. Перед Альриком — что держу в живых против его воли, а перед Тулле — что перекладываю эту ношу на него, вчера даже не позвал с собой на арену: кто-то ведь должен приглядывать за Беззащитным. При этом наш почти что жрец никогда не отказывался, не бранился, не жаловался, а делал то, о чем его просили.

Вот и сейчас Тулле радостно кивнул, приветствуя меня:

— Кай!

Я смотрел на него и пытался отыскать прежнего Тулле, с двумя глазами, без шрамов на лице. Того, что без умолку говорил о коровах, о разведении овец и о выращивании ячменя. Того, что тосковал по отцовскому хозяйству и мечтал как-нибудь осесть на земле, жениться и растить детей. Того, что в любой момент мог разъяриться и наброситься с кулаками на обидчика, а потом ничегошеньки не помнил.

Обращаясь к тому Тулле, я и выложил все свои думы и сомнения.

— Может, раскинешь руны, глянешь, что нас ждет? — спросил я в конце.

— Ты растешь, — задумчиво проговорил Тулле, — потому растут и твои страхи. Ты думаешь, потому появляются сомнения. Только зря пришел сюда, я не смогу их развеять. Я не умею заглядывать вперед. И руны нужны не для того, чтоб перекладывать на них решения, руны всего лишь помогают открыть волю богов, уже явленную в мир.

— А?

— Условие для получения благодати боги возложили на тебя с первой же прожитой зимы, потому руны раскрыли его. Но если бы Эрлинг пришел к Эмануэлю до твоего рождения и спросил, что боги задумали возложить на его сына, то не получил бы ответа.

— Тогда зачем вообще становиться жрецом? Зачем рубить пальцы и руки, если ответы, что получаешь от богов, и так уже известны.

— Чтобы видеть иначе. Не иное, а иначе. Как видят люди? Сначала ты продираешься через чащобу, потом переплываешь реку, проходишь через луг и лишь в конце упираешься в болото. Что видит сокол, когда летает под облаками? Те же леса, реки, луга и болота, только всё разом, не опускаясь вниз и не терпя те же лишения.

— Но разве это не значит, что ты всё же можешь угадывать будущее? Пока я ползу по лесу, ты уже знаешь, что скоро будет болото!

— Нет. Болото там было всегда и будет всегда, но это не значит, что ты до него дойдешь, ведь ты можешь повернуть назад или дойти до реки и там сесть в лодку.

Я помотал головой:

— Теперь я понимаю, почему бриттландский конунг прогнал Ворона и начал слушать солнечного жреца. Слишком путано и мудрёно!

Тулле улыбнулся:

— Я говорил прежде, что за солнечными жрецами нет бога. Умный человек всегда сумеет сплести подходящую ложь.

— Но почему тогда солнечный бог так силен? Почему его воины завоевывают чужие земли? Почему к нему прислушиваются даже конунги? И как сарапы смогли захватить Бриттланд, если у нас боги есть, а у них нет? Как Скирир и Фомрир допустили такое? Почему не вразумили Харальда? — выкрикнул я, разозлившись вдруг на Тулле.

Он же нисколько не обеспокоился.