Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская
– С самого начала, – приказывает Ник.
Девушка делает длинный вдох.
– В десять у меня обнаружили эпилепсию, которая не поддавалась лечению, – начинает она рассказ, намеренно не глядя ни на одного из нас. Ее взор устремлен в окно. – Разумеется, существовали таблетки, но они могли только облегчить состояние. Сдержать развитие болезни им не было под силу, так что к двенадцати меня одолевали такие галлюцинации, что любой морфинист бы позавидовал. Звучит знакомо, да? – она хрустит костяшками пальцев и неуверенно улыбается. – С одной разницей – теперь мы создаем их намеренно. Именно тогда отец обратился за помощью к своему другу со времен академии, полковнику Фрэнку Максфилду.
– Как зовут твоего отца?
Ник прищуривается, ожидая. Словно заранее знает ответ на свой вопрос. Рейвен смотрит прямо ему в глаза, а потом произносит медленно, отделяя каждое слово: – Альфред Аластер Торн.
Сердце ухает вниз. А потом оглушает понимание. Словно запертая до этого дверь, наконец открывается, и изнутри начинают сыпаться ответы. Но сыпаться беспорядочно, каждой новой порцией только умножая череду вопросов. «Мужчина, что помог мне в лаборатории. Низкий рост. Черные волосы. А ведь они с Рейвен и правда похожи». Эта мысль давно крутилась в голове, но я не могла сложить одно и другое вместе.
– Самодовольный говнюк, – развалившись на диване, выкашливает Артур, держась за голову.
– Продолжай, – командует Ник.
Видно, как его тон задевает девушку. Она упрямо задирает подбородок, не признавая своего положения, но послушно выполняет приказ: – Мне было тринадцать, когда Вальтер, вернее, доктор Хейз, возглавил проект по изучению нейронных связей. До этого он работал врачом в госпитале при лаборатории. Именно тогда они с Максфилдом разработали программу для солдат, побывавших в горячих точках. Хотели найти способ избавить их от травмирующих воспоминаний. Я провела в больнице год. Хейз смог вылечить мои галлюцинации, но обнаружил в них новый источник для своей исследовательской работы. Тогда и появилось Эхо.
– Ближе к сути, – вмешивается Джесс. – Что там за чертовщина с памятью?
Рей усмехается.
– Как обычно, Лавант. Мимо сути глядишь. Как думаешь, что будет, если внезапно стереть человеку воспоминания? – обращается она внезапно ко мне.
Я оглядываюсь на остальных в поисках поддержки. – Как минимум для него это будет шоком. Ему захочется узнать, что произошло.
Рейвен изображает умиление, глядя на Джесса. – Видишь, даже принцесса мысль улавливает. Не то, что ты, идиот. – Она меняет позу и, закинув ногу на ногу, продолжает: – В этом и есть вся простота идеи Максфилда и одновременно её гениальность. Доверие – ненадежная штука. Есть миссии, о которых никто не должен знать. А полковник не привык на людей полагаться. Маскировка под Эхо была так себе планом, но оказалась неплохим прикрытием, ведь вороны Коракса изначально принимают правила игры. С первым погружением в Эхо им намеренно стирают память. А потом, через пару загрузок, их мозг становится похож на луковицу, которая сама не знает, сколько в ней слоев. Один провал в памяти накладывается на другой, его перекрывает третий, и спустя год жизнь между «сегодня» и тем, что записано в дневнике, становится нормой. Одним белым пятном больше, одним меньше…
– И полковник уже без Эхо может стирать из головы все, что ему заблагорассудится, – договаривает за нее Ник.
– Именно так, – поднимает брови Рейвен.
– Почему ты молчала? – уже без стеснения спрашиваю я.
Девушка пожимает плечами.
– А что изменилось бы? Твой командир все равно не собирается мне помогать.
– Ты знаешь мое мнение, – отрезает Ник.
Я бросаю взгляд, полный непонимания в его сторону, и он поясняет: – Чтобы продемонстрировать возможности Эхо на суде нужны минимум двое.
– Я обнародую эту информацию, с тобой или без. Много лет Максфилд дурачил министерство побочными эффектами от программы, на деле же за этим стояла лишь его жадность и амбиции. А еще десятки грязных махинаций в миллионы фунтов, о которых ни Гилмор, ни другие члены совета даже не догадываются.
Рей глядит на Шона, взывая о поддержке, словно умоляя встать на ее сторону. Рид произносит: – Но тогда твой отец отправится под трибунал следом за полковником.
– Значит, пусть будет так, – совершенно спокойно отвечает девушка.
– А Хейз?
– Он станет свободным.
– Уверена, что он этого хочет?
– Он хотел выкупить мне свободу, а я выбираю спасти его.
– От чего? – смеется Ник. – Его никто взаперти не держит. Открой глаза, если бы он хотел уйти, уже давно бы смылся.
– Тебе ли не знать, как «просто» избавиться от Коракса, – огрызается Рей.
– Но почему после окончания лечения ты просто не ушла? – не сдерживаюсь я. – А как же твой отец? Почему он тебе не помог?
Рей морщится.
– После того, как лечение закончилось, я собиралась. У Коракса на тот момент уже было мое имя, мое Эхо и проект Фантома, хоть и не работающий как следует, но всё же… Вот только Максфилд не хотел останавливать исследования. Однажды он пришел в мою комнату и присел рядом.
«Все нормально?» – спросил он и так по-отечески положил руку на мое плечо. Когда надо, сукин сын умеет изображать заботливого папашу. Я кивнула, потому что была искренне ему благодарна. Я знала: держать меня взаперти больше нет необходимости и уже начала даже вещи складывать. «Рейвен, – обратился он мягко. – Мы ведь помогли тебе, неужели ты не хочешь в ответ нам помочь?» Как я могла отказаться? Я ведь была обязана ему жизнью. И я согласилась. Сначала на шесть месяцев, затем программу продлили еще на три. А потом пролетел год.
«Разве я не вернула долг?» – изо дня в день думала я, пока не решилась наконец разорвать этот порочный круг. Дождавшись приезда полковника, я зашла в его кабинет, чтобы сказать, что уезжаю. В тот день он поставил мне то же условие, что и всем парням, хоть раз переступившим порог Коракса.
– Стереть воспоминания, – договаривает Ник.
Рейвен кивает: – Или работать в проекте дальше. Но добровольно заперев себя внутри Третьей Лаборатории. И я осталась.
Арт, цокнув, качает головой: – Чокнутая…
– Влюбленная, – саркастично исправляет Джесс.
Лицо Рейвен кривится, когда она поворачивается на звук его голоса. А я неожиданно чувствую к девушке жалость. Она не хотела забывать тех, кто стал ей дорог. Не
