Алексей Свиридов - Возвращение с края ночи

«Может быть, сейчас где-то в обсаженной пальмами Калифорнии или вылизанной Швейцарии сидит какой-нибудь сценарист-оформитель, под его руками рождаются картины моей несчастной „Южной“, и он гордо воображает, что все это придумал».

Ему нравилось печатать на машинке в единственном экземпляре, без всяких копирок. Было в этом что-то от занятий каллиграфией, столь популярных среди самураев, или с монастырским переписыванием житий святых, каковое занятие развивает кротость духа, терпение и смирение. Сашке было далеко до кротости и смирения, но почему же не воспитать в себе столь добродетельные качества.

Было в пишущей машинке, архаичной уже будто каменное, ручное рубило или гусиное перо во времена Марка Твена, какое-то тайное знание. В ней самой — бесхитростной и ручной.

В ней отсутствовал промежуточный накопитель информации, буфер обмена, текстовый редактор. Мозг пишущего давал команду пальцу, тот лупил по клавише, приводившей в движение рычажок, а тот разворачивал на коромысле молоточек, и пробивалась чернильная лента, нанося на бумагу литеру или знак препинания.

Никто не только не помогал, но и не мешал. Не нарушал интимности акта…

Да и печать посредством несмывающихся чернил на простой бумаге была куда лучшим носителем информации, чем асфальт лазерного принтера, который приклеивает страницу к странице, или тонер картриджей струйных принтеров, который смывается напрочь от чиха или непрошеной слезы, упавшей на рукопись.

Про дискеты и CD вообще речи нет. И даже не потому, что одни размагничиваются, а другие подвергаются такому количеству случайных необратимых повреждений, что на них дышать боязно. Их ведь без специального устройства не прочтешь. А это само устройство подвержено влиянию гремлинов, да и не может существовать без всей инфраструктуры человеческой цивилизации…

Нет, что ни говори, а лучше книги, написанной твердой рукой на добротной бумаге, ничего не придумано пока.

Воронков расписался и сделал несколько заметок относительно того, какими однообразными изобразительными средствами пользуются американцы в изображении русских. Ведь не ищут новых путей. Все в одном и том же колорите…

Не иначе фильм этот гадский навеял… Так хоть какой-то прок от просмотра вышел. Возмущение выразилось в кристаллизовавшиеся чеканные формулировки.

Но мысль, описав круг, вернулась к «сценаристу-оформителю» и приняла более общий настрой. Настолько общий, что, не в силах пока его сформулировать, Воронков отодвинул машинку. Он задумался о том, насколько картины, которые мы можем себе представить, будь то идеал красоты или совершенная в своем безобразии мерзость, могут вообще пересекаться с реальными видами реальных мест и где этим местам полагается находиться в пространстве и времени. Так ли уж далеко от фантазера, полагающего их плодом буйного своего воображения.

Воронков не знал, что был почти прав.

Только человек, которого он представлял себе, находился не в Европе или в Штатах, а гораздо дальше — может быть, в миллионе парсеков от Земли, а может быть, и в миллиарде лет или за тысячу слоев одиннадцатимерного пространства.

Наверняка где-нибудь, в одной из бесконечного количества вселенных, населенных людьми, взаимное положение миров Александра Сергеевича Воронкова и «сценариста» сумели бы измерить и оценить, если бы они об этом попросили — правда, просить об этой услуге никому в голову не пришло.

Тот, кого Сашка обозвал «сценаристом-оформителем», на самом деле был представителем особого вида искусства.

Когда-нибудь такое наверняка появится и на Земле, ну а сейчас, пожалуй, наиболее близким словом будет термин «художник» — здесь тоже создавались картины, хотя к рисунку масляными красками на холсте такая картина относилась так же, как «Мона Лиза» Да Винчи относится к листочку комикса про черепашек-ниндзя, лежащему в контейнере для типографского брака.

Эти картины были объемными, обладали запахом, а их детали жили своей собственной жизнью, создавая эффект полнейшей реальности. Благодаря особому таланту мастера такие картины на краткий миг допускали присутствие создателя или зрителя внутри себя — ровно настолько, чтобы успеть ощутить атмосферу изображаемого, чтобы проникнуться чувствами, которые вкладывал в картину художник.

Это считалось утонченным удовольствием — на долю секунды оказаться сопричастным к первому эротическому порыву влюбленных или к черной тоске приговоренного к смертной казни. Великое счастье или великий страх, великая красота или великое уродство — все могло найти своих ценителей. Дело лишь за талантом создателя, хотя и ремесленники от искусства тоже не бедствовали: люди есть люди.

Кому-то вовсе не нужна какая-то там утонченность, достаточно просто пощекотать нервы. Если на Земле находятся желающие купить видеокассету, заливающую экран потоками дешевой краски, изображающей кровь, то почему там, за слоями пространства, должно быть как-то иначе?

Художник, о котором, сам того не подозревая, думал и писал Воронков, считался ценителями, да и считал себя сам, талантливым творцом, но в то же время не чурался и поделок-однодневок. Кроме материальной выгоды, такие работы, как ни странно, иногда давали ему практически готовые идеи для серьезных, сильных произведений — как, например, сейчас.

Показать кусочек страшного, уродливого, жуткого мира, в котором нет ничего красивого, нет ничего доброго и в котором в то же время живут люди — живут, не борясь с этим миром, а пытаясь хоть как-то приспособиться, чуть ли не прислуживая ему.

Такая тема не раз и не два была обыграна ищущими дешевого успеха псевдомастерами, да и сам художник пару раз сляпал на скорую руку нечто подобное. Наверное, именно поэтому взяться за создание подобной «картины» всерьез еще никому из его коллег не приходило в голову. Что ж, тем лучше…

Художник был доволен своей работой. Красное зарево в чернеющем небе уже трепетало над примитивными, и в то же время совершенно непонятными, ввергающими в панику своей алогичностью сооружениями. Запах был уже готов, и практически была готова акустическая подкраска — тяжелая, мрачная нота, постоянно висящая в воздухе, к которой изредка добавлялся накатывающийся и исчезающий в небесах грохот.

Убирать звук художник не стал — это хорошо помогало сохранить необходимое для работы настроение. Теперь нужно сделать так, чтобы чувствовалась угроза, добавить к пейзажу действие…

Пока Воронков стучал по клавишам, за окном стемнело. Заметив это, он с некоторым сожалением оторвался от машинки и направился на улицу, заранее поежившись в ожидании снова ощутить противную морось. Однако там, наверху, наверное, тоже были какие-то понятия об экономии, и по случаю ночи кран прикрыли — правильно, ночь и так время невеселое, и нет необходимости делать ее мрачнее.

Добравшись до щитовой, Сашка включил положенное ночью освещение и направился обратно в дежурку. Несмотря на то что зажегшиеся на решетчатых металлических мачтах прожектора заставили немного отступить тьму, на душе как-то резко стало муторно. Пока шел сюда, пока с напарником трепался, пока умные мысли на бумагу выкладывал — настроение оставалось терпимым.

А теперь — стоило всего-то на десять минут отвлечься, и опять накатило. Небось, так тяжелобольной человек, вроде бы свыкшийся со своим недугом, вдруг заново осознает ужас своего положения.

Воронков бессмысленно-громко хлопнул дверью, пнул ножку стола, а потом уселся — но не за стол, к машинке, а на старый, до черноты засаленный диван. Уселся и только потом сообразил:

«Ведь я же из цивильного не переоделся!»

Спешно подскочив, Сашка продолжил мысль вслух:

— Во-во… Забиты мозги всякой мутью, вот и делаю все наперекосяк!

«И вообще, не худо бы сейчас просто взять и проснуться. Подальше от всяких страхов и предчувствий, а заодно и от среднерусской погоды, которая решила, что мне самое время отсыреть как следует. Лучше всего где-нибудь в Крыму, на пляже…»

Он представил себя на солнечном пляже под Симеизом, вдали от неприятностей, похожих на галлюцинации, — и застонал в голос. Эх, мечты…

Но кстати, это еще вопрос — был бы он в Крыму достаточно далеко от помянутых «неприятностей». А куда еще можно сбежать — на Северный полюс? На Южный?

Воронков чертыхнулся. Сбежать — ага, щас! Случайно сдохший автобус, случайно нетормозящие попутки — похоже, что его из города попросту не выпускают! Хотя, с другой стороны, это радует — раз для них это важно, значит, их возможности не беспредельны…

Но кто не выпускает, чьи возможности?!

Сашка от души врезал по стенке локтем и зашипел от боли.

«Ага, давай, — подбодрил он себя, — еще покалечься сдуру. Будет дополнительная причина запричитать в равнодушные небеса — вай-вай, почему я?! А по уму, так глупее вопроса и не придумать. Какая разница, почему именно ты попал под бульдозер? Попавшему уж точно никакой. А вот как не попасть — вопрос более интересный, но для этого надо знать хотя бы скорость и маршрут этого бульдозера…»