Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров
— Молодца ты, Андрюха! — восхитился Бондарь. — Уже и Устав выучить успел. Будто родился в погонах. И подшился ловко. А я, — он обеспокоенно оглядел себя, — даже подшиться ровно не сумел. Никогда в жизни иголку в руках не держал.
Пришло наконец и мое время дежурить на «тумбочке». Бондарь, взяв ведро со шваброй, отправился драить туалеты и перешивать воротничок в бытовке, «как надо». Ну а я, памятуя о своем давнишнем провале во время первого наряда, встал на тумбочку. Как и тридцать лет назад…
Время тянулось. Медленно. Очень медленно. Будто жвачка «Турбо», о которой тут еще и не слыхивали.
Cпать хотелось жутко! Хоть спички в глаза вставляй! Даже несмотря на то, что я — уже не вчерашний лопоухий школьник, который пару дней назад впервые в жизни надел форму с погонами, а взрослый мужик, с опытом службы в органах, для которого все эти недосыпы, ранние подъемы и ночные бдения — дело привычное.
Все бы сейчас отдал, чтобы очутиться на своей койке с колючим одеялом, и дать храпака наряду с другими лопоухими «перваками»…
Глаза прямо слипались, несмотря на выпитый на ночь жутчайшей крепости чай за ужином. И даже не потому, что уже с первого дня нас жестко начали гонять по «физухе». Просто впечатлений было — мама не горюй! Я до сих пор еще до конца не мог поверить, что это все — взаправду.
Учителя… Ирина Петровна Красовская. Не поседевшая полная дама, которую я недавно видел на встрече выпускников в училище, а юная «Красотка» — тоненькая, почти воздушная, но вместе с тем строгая, лихо умеющая управляться с целой оравой мальчишек в жестком пубертате.
Химик Арсений Маркович Сокольский. Еще живой и здоровый. Физик Антон Палыч Рябчиков… Без палочки и темных очков, которыми он прикрывал один ослепший глаз. Географичка Владлена Викторовна. И многие другие. А в буфете — юная Леночка, на которую, кажется, уже с десяток ребят запали. Не поступила девчушка в свой «политех» с первого раза. Вот и устроилась к нам временно буфетчицей.
А еще, конечно, ребята. Молодые ребята, все стройные и подтянутые, без единого намека на пузико, лишний вес и хронические болячки. Без «взрослых» проблем. В мире, где самая большая проблема — это то, что могут из-за «параши» по предмету или залета по дисциплине не пустить в увал…
Попасть в увал мне очень хотелось. А посему я, представив, что в глазах у меня — спички, исправно нес службу. Время от времени разминался, щипал себя… Все, что угодно, лишь бы не уснуть!
И тут…
Стоп!
Я кое-что вспомнил! И тут же тяжелый, липкий, неумолимо наваливающийся сон как рукой сняло!
Пацаны! Близнецы Белкины! Я допер наконец, о чем эти будто сделанные под копирку суслики трещали в столовой.
Перед глазами всплыла картинка тридцатилетней давности. Я, признаться, уж и совсем забыл об этом инциденте.
Две коротко стриженных, одинаковых фигурки — Тимур и Тимоха — понуро плетутся вслед за отцом по двору корпуса, глядя себе под ноги. Каждый держит в руках по сумке. Одеты в обычные штаны и рубашки. На них уже нет формы. И никогда не будет.
Всего за несколько дней нас стало на двух человек меньше. Совсем недолго близнецы Белкины, с шестого класса мечтавшие быть быть суворовцами, успели поносить суворовскую форму. Только что их забрал хмурый усатый батя. Домой. Насовсем. И уже завтра они вновь станут обычными школьниками Белкиными, носящими обычную синюю форму, плюющимися жеваной бумагой через трубочку и пропадающими во дворе после уроков.
Несколько часов назад был подписан приказ об отчислении обоих братьев. Причина была банальной: взводный, внезапно зашедший в сортир, застал там обоих братьев, затягивающихся вонючим «Беломором». А за это вылететь на первом курсе — проще пареной репы.
Мы, оставшиеся суворовцы, сгрудились в казарме, мрачно глядя в чисто вымытые окна на удаляющиеся фигуры братьев Белкиных.
— Капец! — наконец расстроенно выразил общее настроение Колян Антонов и хотел было сплюнуть на пол, но вовремя одумался. Ему же тут еще полы мыть сегодня. — И приспичило же этим сусликам именно в тот момент покурить, когда взводный зашел… Из-за какой-то ерунды…
— Не ерунды, Антонов! — гаркнул прапорщик Синичкин, по своему обыкновению неожиданно врываясь в расположение. — Не ерунды! А дурости! Что, еще кто-нибудь хочет покурить? Во дворах за гаражами не накурились? Пластинка с детством играет в одном месте?
— Товарищ прапорщик! — вдруг неожиданно пискнул Миха. — Разрешите обратиться!
— Чего тебе, Першин? — недовольно повернулся к нему объемистый Синичкин.
Миха боязливо напрягся, покраснел и вдруг, набрав во впалую грудь воздуха, спросил:
— Товарищ прапорщик! Ну они же… ну может быть, можно как-то… того… дать им шанс?
И тут же замолчал, боязливо втянув голову в плечи.
Пацаны удивленно переглянулись. Кто бы мог подумать, что тщедушный и скромный Миха решится возразить начальству? Я невольно восхитился. И откуда у этого детдомовского пацаненка столько смелости?
«Синичка» порозовел. Помолчал минуту, глядя на Миху, который ростом едва ли доходил ему до локтя, а потом открыл рот.
А ну как сейчас заорет!
Но «Синичка» внезапно выдохнул и, махнув рукой, неожиданно сказал вполне нормальным голосом:
— Поздно пить «Боржоми», Першин. Приказ уже подписан. Раньше надо было думать. Шанс им уже был дан — когда они экзамены сдали и поступили. Готовились, бегали, подтягивались, сочинение писали… И для чего? Чтобы три дня форму поносить?
Помолчи, Першин, не трави душу. И так кошки скребут.
— А… — снова начал Миха. Но прапор одним движением руки остановил его. «Все, мол, паровозик уехал».
И, махнув рукой и пробормотав: «Эх, пацаны, пацаны…», тяжело зашагал к выходу. Даже не отругал никого из нас за плохо заправленную постель или недостаточно хорошо начищенные ботинки.
И вот теперь я вспомнил этот случай.
Мне вдруг подумалось: а может быть, крохотный Миха прав? Надо дать пацанам шанс?
И я решился.
Собрал в кулак волю и мужественно достоял свою часть вахты. Зевал, морщился, но достоял. Не дал себе закемарить. А потом, как только меня сменили перед самым подъемом, тут же ринулся к кроватям.
Стараясь никого не разбудить, прошагал мимо кроватей, на которых мирно сопели уставшие за день первокурсники, и остановился у стенки. Там по соседству мирно похрапывали двое из ларца — братья Белкины. Лежали, повернувшись
