Барин - Юрий Александрович Уленгов
— Некуда нам идти, — отрезал я. — Я людей своих на прокорм мертвякам не оставлю, а с ними… — я развёл руками и покачал головой.
— И то правда. Ладно, Бог не выдаст — мертвяк не съест, — Сабуров протянул мне опустевший фужер. — Наливай. Про орду откуда знаешь?
— Беженцы ко мне пришли, — ответил я, разлив ещё по порции. — Из Валуек. Егерь бывший барина тамошнего, вывел кого смог. Остальных пожрали. Думал вот как раз, как в Порхов весточку подать, да, гляжу, знают там уже…
— Знают, — кивнул Дубравин. — Я, собственно, потому здесь и оказался. В Порхов добрались несколько человек из Валуек, сбежать от орды умудрились на лодке по реке. Рассказали… Вот меня и отправили — объехать уезд, предупредить, кто жив, да поглядеть, что к чему. Я уж всех объехал, один ты остался. Вот от тебя поедем орду разведывать, смотреть, далеко ли, да какой дорогой движется. Потом обратно, в Порхов. Отчитываться.
— Далеко-то полезешь? — спросил я, отхлебнув вина.
— А как получится. Если нарвусь, разверну оглобли. Я нынче человек не казённый, мне лишних потерь тоже не надо. У меня двадцать штыков всего, и каждый на счету. — Сабуров отхлебнул вина и покрутил бокал в пальцах. — Слушай, Александр Алексеич, а я ведь гляжу — людишек-то у тебя вроде прибавилось, а? Это беженцы те самые, что ли?
— Те самые, — кивнул я. — Кого егерь вывести смог.
— Ага, — Сабуров прищурился. — И чего с ними делать думаешь?
— Просятся остаться, — сказал я. — Говорят, лучше у меня, мол, чем неизвестно у кого. Барин их погиб, имение казне отойдёт, крестьян определят бог знает куда…
Сабуров покачал головой.
— Ну, если просятся — дело хозяйское. Только ты их оформи по закону, Дубравин. А то как наедет кто из канцелярии — в беглые их запишут, а про тебя скажут, что их укрываешь или вовсе угнал. Проблем не оберёшься. Оно тебе надо?
— Ясное дело, что оформить надо. Да только как сейчас в Порхов ехать? Дороги сам знаешь, какие. Да и деревню бросать…
— Знаю, — кивнул Сабуров. — Потому и еду с ватагой. Слушай, а давай так: я сейчас дальше двину, а на обратном пути заеду к тебе. И со мной поедешь в Порхов. Мне всё одно отчёт держать, а тебе — бумаги подавать. Вместе и безопаснее, и быстрее. Дня через два, думаю, обернусь. Ты за это время работы наладишь. А в Порхове я, глядишь, и пособлю чем, чтоб не застрял ты там надолго.
Такого предложения я даже не ожидал. И чем больше думал о нём — тем больше оно мне нравилось. В Порхов всё равно ехать, одному не хотелось бы, а с бравой ватагой — почему нет? И надолго деревню бросать не придётся, если Сабуров подсобит… Нет, решено, надо соглашаться!
— Идёт, — сказал я. — Договорились.
— Ну вот и ладно, — Сабуров допил вино и поставил бокал. — А теперь позови мне того егеря, что людей вывел. Хочу сам послушать, как там было. Из первых рук, так сказать.
Я высунулся в коридор, окликнул Ерофеича — тот, разумеется, торчал у лестницы, навострив уши, — и велел привести Петри.
Тот появился минут через пять, снял шляпу, поклонился Сабурову, сел на краешек стула. Сабуров оглядел его — быстро, цепко, как оглядывают новобранца на смотру, и кивнул каким-то своим мыслям.
— Егерь, значит?
— Так точно, ваше благородие.
— Ну, рассказывай. С самого начала, не торопись.
Сабуров расспрашивал его минут двадцать — деловито, по-военному. Сколько мертвяков, откуда пришли, как быстро двигались. Были ли откормленные — какого размера, как выглядели. Были ли быстрые — на четвереньках, прыгали или ползли. Как себя вели — тупо лезли или обходили. Откуда ударили — с какой стороны, в какое время. Кто командовал обороной и что из этого вышло. Петри отвечал ровно, спокойно, обстоятельно. Сабуров слушал, задавал уточняющие вопросы, и с каждым ответом лицо у него делалось мрачнее.
Когда Петри закончил, Сабуров покрутил ус, помолчал. Потом посмотрел на меня.
— Скверно, Дубравин, — сказал он негромко. — Шестьсот голов с откормленными — это не ватагой вычищать. Тут полк нужен. А полка у нас, вестимо, нет.
— У нас много чего нет, — сказал я. — Но деваться некуда.
— Это точно. — Сабуров помолчал. — Ладно. Я Петри твоего услышал. Это мне пригодится для отчёта. Ну а теперь, твоё благородие, ехать мне пора — служба ждёт, а вот мертвяки ждать не будут. Кстати! — он хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл! У меня ж для тебя гостинчик, от его благородия Козодоева. Пойдём, передам.
Пройдя через деревню, мы подошли к обозу. Сабуров подвёл меня к задней телеге, откинул рогожу — и я невольно хмыкнул.
Под рогожей лежала кабанья голова, выделанная и укреплённая на дубовой доске. Тот самый секач, которого я уложил одним выстрелом на козодоевской охоте, — восемь пудов при жизни, а сейчас — клыки, щетина, стеклянные глаза и оскал, от которого Ерофеич, заглянувший было мне через плечо, ойкнул и отскочил в сторону.
Работа была не идеальная — торопились, судя по всему, кое-где щетина топорщилась криво, а левый глаз косил, — но в целом узнаваемо. Быстро управились. То ли мастера у Козодоева не хуже столичных, то ли сделали на скорую руку, чтобы не тянуть.
— И вот это тоже твоё, — указал Сабуров на пудовый бочонок с клеймом на боку. — И записку велели передать. Вот, держи.
Записка была сложена вчетверо и запечатана козодоевской печатью — в сургуче весьма натуралистично был выдавлен медведь с дубиной. Я сломал печать, развернул и принялся читать.
'Александр Алексеевич, нижайше кланяюсь.
Дошли до меня сведения, что между вами и ордой, что с северо-востока прёт, теперь никого и нет, окромя пустого поля. Стало быть, вы у нас теперь щит и заслон, хотите вы того или нет. А щиту потребен порох, а без серы пороху не бывает. Посему — будь по-вашему. Две цены, в счёт первой партии пороха. Жду с нетерпением.
Ваш покорный слуга, Козодоев М. В.'
Я дважды перечитал, убрал записку в карман и невесело ухмыльнулся. Вот
