Я - Легион - Михаил Злобин

участники этого веселого мероприятия уже покойники. Вряд ли за доказательство похищения сойдут мои шрамы от разорванных наручников на запястьях. Во-вторых, даже если признают все смягчающие обстоятельства, что я убил в состоянии аффекта, да еще и при наличии угрозы моей собственной жизни, то порядок моих действий должен был быть совершенно иным. Как бы законопослушные граждане не прячут в коллекторах трупы, а если прячут, то никакие они не законопослушные, и их следует посадить на бутылку правосудия. У нас ведь оно как устроено? Если кто-то погиб, значит, кто-то должен сесть, и без вариантов.

Много, конечно, было и обратных примеров, когда дело касалось сильных мира сего, и у меня даже вполне мог бы быть шанс пополнить эту статистику, благо, денег хватало. Но тут вишенкой на торте становятся мои замороженные счета, так что я даже не могу нанять себе никакого самого завалящего адвоката, не говоря уже о чем-то большем. Никто со мной не станет работать за обещания, а если и станет, то его запугают точно так же, как запугали Саныча, и придется мне все равно в одиночку противостоять системе, которая хочет меня пережевать и переварить.

В общем, куда ни кинь, всюду клин. Если быть до конца откровенным с самим собой, да посмотреть с точки зрения закона — да, я виноват. Я убийца, и должен понести наказание. Но если ситуацию рассматривать по-человечески, то я считаю, что был в своем праве. Но ведь в суде такой довод не примут. И что тогда у меня остается? Занять самую нейтральную позицию, какую только можно. И самым лучшим вариантом, который я только смог вымучить, мне сейчас виделось свалить все на амнезию, развившуюся вследствие посттравматического синдрома после ранений. Нет, ну а что? Я еще помимо этого и клиническую смерть перенес, то есть, некоторое время мой мозг находился вообще без кислорода. Разве это не может оправдать частичную потерю памяти? Хм… вроде звучит логично. Значит, этого и буду придерживаться в дальнейшем. Даже если против меня есть железные доказательства, то я в глазах суда окажусь не последним подлецом, который до последнего скрывал свою причастность, а лишь жертвой обстоятельств, что забыла все произошедшие с ним ужасы.

Удобно, конечно, но боюсь, что все равно не поможет…

Гуляев в очередной раз ушел от меня, ничего не добившись, однако по какой-то причине он не выглядел сильно расстроенным этим фактом. Напротив, сегодня он был в настроении весьма приподнятом, однако понять, чем именно вызван этот его душевный подъем, я никак не мог.

В таком темпе, под аккомпанемент нескончаемого гундежа дознавателя, прошло еще около недели. За это время мое самочувствие заметно улучшилось, и я уже был в состоянии твердо держаться на ногах. И когда я прогуливался по своей палате, меня неожиданно посетила совсем шальная идея — а почему, собственно, я должен смиренно ждать своего заключения, когда могу попытаться сбежать?

На первых порах я не сумел придумать себе никаких возражений или контраргументов, поэтому приступил к исполнению своего плана немедленно. Ну как плана… скорее чистой воды импровизации.

Буквально пять минут назад я с некоторым трудом, но уговорил моего сторожа снять с меня браслеты, чтоб я мог немного походить по палате, ноги размять, пролежни разогнать, ну и все такое. Тот, как и раньше, немного поломался, строя из себя строгого полицейского, но потом все же великодушно согласился, лучась при этом внутренним самодовольством, будто он совершил нечто добродетельное и высоконравственное.

Сейчас же полицейский мирно сидел за ширмой и увлеченно с кем-то переписывался по телефону, о чем меня оповещали периодические мелодичные звоночки и быстрые щелчки от нажатий экранной клавиатуры.

Я, видя сквозь ткань лишь смутный темный силуэт своего охранника, тихонько подкрался к ширме и притаился, выжидая момент, когда его мобильник снова пиликнет, и полицай отвлечется, вчитываясь в новое сообщение. Сердце с непривычки громко забухало, чуть ли не выпрыгивая из груди и отдавая в уши гулкими ударами. Я чуть пригнулся, готовясь сделать молниеносный рывок и…

Сигнал смартфона прозвучал для меня пистолетным выстрелом, оповещающим о начале забега. Я резко отбросил легкую ширму и бросился на своего надзирателя сбоку.

Боже мой… как же я медленно двигался! Раньше подобный бросок я был способен провести за жалкие доли секунды, но сейчас у меня это вышло настолько по-черепашьи, что полицейский успел не только повернуть в мою сторону голову, но и даже потянуться к поясу, на котором у него висела рация.

Чувствуя, как вся моя задумка повисла на волоске, не успев даже толком начать притворяться в жизнь, я выбросил руку и ухватил стража порядка за ухо, изо всех сил скручивая его в маленький комочек. Вокруг меня тот час же заструилась боль, подарившая мне преимущество в скорости и возможность тщательнейшим образом продумать свои дальнейшие действия. Косячить было никак нельзя, потому как второй попытки мне никто уже не даст.

Когда я подался навстречу чужим чувствам, то сразу же ощутил, как вокруг моего тела воздух сгустился и стал более плотным. Господи… какое же это прекрасное ощущение, как же я давно его не испытывал! Это было похоже на то, словно я выбрался из под многотонного завала и сумел наконец вздохнуть полной грудью! Даже таких незначительных миазмов боли, которые могло породить скрученное ухо, было достаточно для того, чтобы почувствовать, как же все-таки пострадало мое тело. Оказывается, все эти дни я был просто сплошным болезненным сгустком, но я настолько привык к этому, что даже перестал замечать.

И вот сейчас, только на этот короткий миг, пока полицейский корчиться в моем захвате, я мог насладиться ощущением здорового тела! Жаль, что только ощущением…

Ускорившись в несколько раз по сравнению со своим обычным состоянием, я легко сумел заблокировать чужую руку, что тянулась к рации, а также захватить в удушающем приеме шею своего надзирателя. Его ухо, ясное дело, мне при этом пришлось выпустить, но в ускорении уже и не было никакого смысла, потому что в партере оно мало что решает. Но все же возвращаться обратно к непередаваемым ощущениям, что дарило истерзанное автоматными очередями, швами и шрамами тело, было совсем неприятно.

Начав душить полицая сгибом локтя, я осторожно спустил его отчаянно барахтающееся тело на пол, где обвил его корпус своими бедрами и сдавил, что есть мочи. Поскольку одна моя рука была занята тем, что не давала полицейскому схватить рацию, мне пришлось еще включить спину. Выгибая поясницу, я усиливал свой нажим на чужую шею, растягивая охранника как на дыбе.

Несчастный начал сопротивляться сильнее, чувствуя как тиски моих ног выдавливают из него остатки воздуха, а