Станислав Шуляк - Непорочные в ликовании

— Он, родимый, это все одобряет! — закричала вдруг старуха и закашлялась от кома в горле.

— Да они только болтают, — вставился словом какой-то гаденький мужичок в распоротом пиджаке.

— Кто? — спросили его.

— Да эти депутаты, — отвечал тот, упоенный вниманием к себе.

— Дураки все эти депутаты. Что о них говорить?! — сказали еще.

— Ну, дураки не дураки — а все же депутаты!..

— Разве не дураков в депутаты выберут?

— Рухнула держава! — провозгласил коротышка, горделиво шагнув в сторону народа. — Рухнула держава в припадке падучей болезни, и пена изошла вокруг рта ее!..

— Так, по-твоему, все — дерьмо, а ты, значит, хороший? — спрашивал кто-то у Казимира.

— Я тоже дерьмо! — с готовностью соглашался тот. — Я плоть от плоти дерьма мироздания.

— Да это же… гнида!.. — вдруг удивленно говорил один из военных в камуфляжной одежде. Казимир с беспокойством поискал взглядом кого-то в толпе. И не нашел будто.

— Точно — гнида, — подтвердили из толпы.

— А еще прикидывается!..

— Ну так что нам с ним делать? — поддержал другой военный товарища своего, поправляя рукою автомат, висевший на узком ремне на боку у него. Он обвел глазами толпу на авансцене и, поворотившись к Казимиру, сильной своею рукою взял того за одежду. — Вот видишь, народ против тебя. Ты думал будет — за, а он — против!.. Даже голосовать нужды нет.

— Ах ты, гнида! — снова говорил первый.

Коротышка отпрянул, и в глазах его серых и непокорных гнездилась тоска.

— Шопен исчерпан! — с истошною визгливостью его закаленного горла вдруг выкрикнул он. Вокруг него были чужие, недобрые и посторонние лица, и он рассчитывал только превозмочь их своей беспримерною дерзостью.

— Шопе-ен? — протянул человек в камуфляжном костюме. Казимир рванулся и хотел было спрятаться за толпою. Треснула короткая автоматная очередь, он пошатнулся и, будто переломившись надвое, рухнул лицом в кирпичную кучу.

— Вот!.. — едва успел сказать Казимир, захлебнувшись и кашлянув кровью. И это был конец.

— Вот тебе и «вот»! — отозвался военный, и носком тяжелого своего ботинка тело переворачивать стал.

Люди, бросившиеся было в рассыпную, тут же убедились в дальнейшем миролюбии стрелявшего и остановились, и даже понемногу, с опаскою стали приближаться к неподвижному телу коротышки.

Ш. отступал, осторожно поглядывая по сторонам. Иванов, проталкиваясь через толпу возле Казимира, бормотал в возбуждении:

— Не трогайте! Это наш товар! Наш!.. Наш!..

— Документы! — коротко говорил Иванову старший из военных.

— Да ладно тебе — «документы»! Причем здесь документы?! — поддержал товарища своего тут же подоспевший Гальперин. — Мы, может, тоже при исполнении. Ты на машину нашу посмотри.

Все взгляды свои перевели на фургон психологов, стоявший за машиною Ш., а Ш. в эту минуту как раз мотор заводил. Ф., восседавший одесную товарища своего, глазами сузившимися наблюдает только, как военные недоверчиво шагнули в их сторону, с неясными и недобрыми своими намерениями.

— Психологическая помощь, — вслух прочел кто-то написанное на борту черного фургона.

— Я психологов не люблю, — говорил военный. — Вечно они из людей дураков делают.

— Мы не такие, — возразил Гальперин. — Больше, чем они уже есть, мы никого дураками не делаем.

Ш. торопливо сдал назад, едва не упершись багажником в капот фургона, вывернул руль, дернул вперед, потом снова назад и в несколько приемов наконец неуклюже выбрался из ловушки. Битый кирпич хрустел под колесами, когда Ш., матерясь с живописною своей злобой, объезжал окаянный фургон. Оцепенелою скулою своей ощущал Ф. мимолетное возбуждение их оголтелого водителя. Приоритетным предметом его изысканного глумления было все самое светлое и все сокровенное, Ф. был отменным бойцом в баталиях избранных личностей. Ш. дал газу, стремясь к очередному случайному переулку, а Ф. видел, как несколько военных устремились к их автомобилю, без угрозы особенной, но кто знает, чего можно ждать даже от их простого обывательского любопытства?! Но тут произошло что-то: внезапное напряжение охватило вдруг всех — воздух, людей, дома и деревья, автомобили и тротуары… Вдруг в глубине неба что-то пронеслось, Ш. лихорадочно выкрутил руль, но спрятаться не успел, уехать не успел, и вот вдруг взметнулась почва, совсем недалеко, видел Ф., он едва только сумел пригнуться, закрыть глаза, и тут вдруг грохнуло, отчаянно и нечеловечески.

21

Неглин бесцельно похаживал возле двери, пальцы его дрожали, и он не мог найти себе места.

— Молодой еще. Вот и блюешь где ни попадя, — не глядя на Неглина, равнодушно говорила старуха-уборщица и засунула отжатую тряпку в ведро с грязною кровавой водой.

— Иди, иди, — ответил ей Кот. — Закончила и иди с Богом.

— Никакого уважения к чужому труду, — возразила она.

— Труд, он всякий почетен, — говорил Кузьма. И даже хохотнул негромко, по сторонам оглядевшись.

Женщина, громко сопя, вышла и едва в дверях не расплескала из ведра свою гадкую воду.

— Подведем итоги, — говорил комиссар с неприязненно дрогнувшими губами его узкими, и на Неглина и других быстро взглянул.

— Кто-то итоги подводит, а кто-то уже и работает, — бестактно буркнул грубоватый Кузьма.

— Заткнись, — спокойно возражал Кот. — Ты уже сегодня наработал.

Зазвенел телефон с однообразным и настырным его голосом. Один из инспекторов, с рваною ноздрей и шрамом на губе, снял трубку и молча вслушивался в слабосильные ее недра.

— Принято, — наконец бесцветно говорил он и положил трубку на аппарат. Все посмотрели на инспектора. — Комиссару от шефа, — говорил он. — Совещание переносится сегодня на шестнадцать.

— Ну, вот, — сказал Кот, — можно хоть мероприятие провести.

Кузьма усмехнулся; криво, но удовлетворенно усмехнулся он. Трое инспекторов потянулись понемногу прочь из кабинета.

— В двенадцать на стадионе, — комиссар им напомнил вослед.

За столом сидевший Кузьма, задумываясь поминутно над точным словом, рапорт писал о случившемся, чему виною была его мгновенная несдержанность.

— Ну что у тебя там, Неглин? — говорил комиссар и, обернувшись к длинноволосому, бросил тому сварливо:

— Ты хоть понимаешь, что нитку единственную оборвал?

— Собаке — собачья смерть! — хладнокровно возражал тот, встряхивая ручкой. — А я нервный и с этими подбандитышами чикаться не стану.

— Мне тебя слушать неинтересно, — отмахнулся Кот и взглядом глаз его полусовиных снова обратился к стажеру.

— Закрытое акционерное общество детский сад «Маленький принц», — со стесненным горлом начал докладывать Неглин, — зарегистрирован в комитете по управлению муниципальным имуществом в апреле сего года.

Кот кивал головою, рассеянно улыбаясь.

— Они там регистрируют все подряд, а что — не смотрят, — говорил он.

Неглин кивнул головою со смыслом своим сомнительным и беспорядочным своим рассуждением.

— Ты давай мне суть, самую суть сразу, — говорил Кот. Неглин уж набрал воздуха, но комиссар продолжил:

— Ты на этого не смотри, ему бы только пострелять.

— Я не буду ничего писать! — раздраженно крикнул длинноволосый, бросая ручку во внезапном и яростном своем побуждении.

— На сей раз тебе несдобровать, — буркнул Кот с непревзойденной свежестью его утреннего цинизма. — Я тебя терпел долго.

Кузьма сверлил комиссара взглядом упрямо.

Слышался топот, и тут же дверь распахнулась, и вбежал кто-то, от порога еще крикнувший: «Скорее! Там толпа собралась — стекла бьют!»

— Орешь, будто тебе яйца режут, — недовольно комиссар возражал, но все с мест вскочили и к выходу бросились.

Небольшою толпой они по коридору шагали, вот сбегают по лестнице, после — снова коридор, и теперь уж крики слышат людей, перед комиссариатом в переулке собравшихся.

— Ну что, мальчики, — ядовито комиссар говорил, в дежурку входя, — все успели в штаны наложить?

Тут же взвизгнула пуля, срикошетила от стены, комиссар отпрянул и присел.

— Не стойте против окон, — предупредил дежурный вошедших. — У них там снайперы.

— Интересно, — говорил кто-то, — а наши снайперы где?

— Будут, будут, — отвечал дежурный.

— Уже вызвали?

— Сами не маленькие — разберутся.

— Так все же вызвали, или нет?

— Долдонишь одно и то же, как попугай!..

Неглин отстранился вслед за Кузьмою и комиссаром под защиту стены, и видел вскользь за окном, посередине улицы, людей, прятавшихся за отдельно стоящими автомобилями. Иные группы людей — мужчин и женщин — держались особняком, не таясь, и лишь в мегафон, который рвали друг у друга из рук, выкрикивали в сторону комиссариата глухие ругательства. Два автомобиля лежали на боку, и один из них горел.