Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

— Нет! — его голос дрожал, но в глазах горела злость. Кровь потекла с уголков его губ. — Ты уничтожила всё, что я строил, всё, что я здесь создавал!

— Ты? — насмешливо перебила его Сова, её взгляд был полон презрения. — Создавал? Не смеши меня!

— Не смешу... — он с трудом пытался говорить, его губы почти не шевелились. С каждым словом его сила угасала, а тело уже опиралось на девушку. — Я хотел... я объединил всех!

— Убийствами? — Сова усмехнулась с горечью. — Ты серьёзно?

— Таков порядок! Мой порядок! — Спасский выпалил эти слова с горящими глазами, будто его жизнь зависела от этих убеждений. — И он бы… этот порядок… избавил всех вокруг… от… от… смертей.

— Сомневаюсь, — холодно мотнула головой Сова, её голос был как лёд. — Но вот что главное... Твой порядок меня не устраивает! А вот мой… вполне! И в нём таким отродьям, как ты, нет места! Понял, мразь?!

Спасский застыл. Его глаза расширились, губы подрагивали, он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле, как камень. Он был загнан в угол, и эта жестокая реальность была для него невыносима. Но Сова не дала ему ни шанса.

— Никакого милосердия! Никакой жалости! — её взгляд был беспощаден, а в руках нож — как символ окончательной расправы. С такими, как он, надо действовать без колебаний. Она не была здесь для прощения, а только для того, чтобы поставить точку в этой истории.

Сова с силой выдрала ржавый нож из груди Спасского и с яростью воткнула его обратно несколько раз. Его тело закачалось, его глаза потемнели от боли и последней, бесполезной ярости. Когда он упал, посеревший и обескровленный, его слабеющий голос едва слышно произнёс:

— Ты… Ты уничтожила меня…

Сова, не отворачиваясь, прошептала, её слова были полны решимости и холодной уверенности:

— Возьми его, Лука! И никогда-никогда не отпускай в этот мир! Он недостоин!

— Как скажешь, — донёсся голос из мрака.

Сова стояла, измотанная, весь её взгляд был направлен на Спасского, который, казалось, так и не мог понять, как он оказался здесь, у её ног. Боль была везде, но в душе было спокойствие — наконец-то она сделала то, что должна была сделать.

— Воды! — её голос едва слышался, она еле держалась на ногах, каждое движение давалось с усилием. Она чувствовала, как силы её покидают. Хочется лишь одного — лечь и забыться в долгом, исцеляющем сне. Но в душе было другое чувство — торжество мести. Она держалась за это, как за спасение. Она отомстила за отца.

Но ещё одно было в её мыслях. Она не знала, что случилось с Русланом. Эта неизвестность терзала её, но сил узнать правду не было. С каждым вздохом её тело ослабевало, и вдруг, как только она почувствовала, что теряет сознание, её силы иссякли. Она рухнула прямо на тело Спасского, отдав последнюю порцию энергии. Спокойствие пришло, но очень поздно.

Через несколько минут, когда всё стихло, из-за углов лабиринта вышли девушки. Они осторожно подошли, увидев, что на вокзале больше нет никого, кроме них, и понесли Сову в главный зал.

Глава 20. Люди

Вовк Соколов, задыхаясь от боли, громко кричал, когда местный врач — Антон Павлович Алфёров — промывал и перевязывал его глубокую рану на боку. Каждое движение вызывало новую волну адской боли, и несколько раз мальчик терял сознание, как будто его тело не выдерживало этой пытки. Но когда мучение наконец закончилось, острая боль стала постепенно угасать, оставляя только тяжесть и жгучий дискомфорт.

Сквозь пелену боли и усталости Вовк попытался приподняться, но врач, не дав шанса встать, резко прижал его плечи к койке, строго предупредив:

— Лежи, Вовк, иначе разбередишь рану.

Он держал его несколько секунд, пока не убедился, что мальчик больше не будет пытаться встать. Когда Алфёров наконец отпустил его и начал складывать инструменты в свою пузатую коричневую сумку, Вовк, несмотря на слабость, снова попытался заговорить.

— Доктор… — его голос едва звучал, словно он пытался изыскать для этого последние силы. — Сколько мне осталось? Пара деньков-то есть?

Алфёров замер, прекратив протирать окровавленный скальпель. В его глазах промелькнуло недоумение, и он на мгновение задумался. Не знал, как ответить. С другой стороны, обмануть мальчика было бы проще, но… он знал, что не может.

— Антон Павлович, скажите правду, — Вовк повторил, его глаза были полны отчаяния и даже какой-то мрачной решимости. — Мне это важно…

Врач несколько секунд молчал, затем отложил скальпель, повернулся к пациенту и, найдя его слабую руку в полутьме, сжал её. Он собирался с духом, стараясь найти правильные слова, но на самом деле уже знал, что сказать. Наконец, он выдавил:

— У тебя два-три дня, не больше. То, что я зашил раны, ничего не даст. Они слишком глубокие, а когти хоря невероятно грязные. Либо гангрена, либо заражение крови. Судя по цвету и запаху гноя, ничего хорошего.

Вовк, не давая врачу времени закончить, сразу переспросил:

— Значит, два-три дня? — Его слова прозвучали, как будто он уже услышал дату своей смерти, и это было горьким откровением. Алфёров тяжело вздохнул, сжал его руку сильнее, а затем мягко ответил:

— Может,