Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов
Сова сплюнула на грязный пол. Красная кровавая слюна упала между досок, как вызов. По толпе прошёл недовольный ропот, кто-то уже напрягся — но рука нового предводителя поднялась, и люди стихли. Макаренко скосила взгляд вправо. Да, Спасский стоял рядом с троном и поднял ладонь. Просил тишины. Приказывал. Требовал.
— Народ! — голос Спасского раскатился по залу, как выстрел. Без предисловий, без обиняков. — Атаман мёртв… Да здравствует новый атаман!
Толпа шумнула, и откуда-то из глубины выкрик:
— Ты убил его?!
Спасский сузил глаза, и в его взгляде сверкнула холодная ярость:
— Если бы это было так, — процедил он, — начальник охраны, Фёдор Егорыч Ковыль, уже вонзил бы мне нож в глотку. Верно?
Фёдор, стоящий по правую руку от нового «вождя», молча кивнул. Плечи, будто вырубленные из камня, лицо — без эмоций.
— Подтверждаю. — Его голос был глух и хрипл. — Атамана убила вот эта женщина. Она же взорвала цистерну три месяца назад. Помните?
В зале повисло молчание, словно на миг все затаили дыхание. А потом вспыхнул гул — недовольный, тревожный. Только теперь он был направлен не на Спасского, а на неё. На Макаренко. На чужую. Сова снова сплюнула, демонстративно и с вызовом. Слюна, окрашенная кровью, вновь упала к её ногам. Она смотрела на мужиков, как на стадо бешеных псов, не стоящее сочувствия.
— Видите? — подхватил Спасский, и его голос стал напористее. — Видите, кем она была? Пришлая баба, и чуть не размазала вас по Ярославлю, как сопли по стенке! Её рука потянулась к самому святому — к нашему горючему! Она хотела отнять у вас то, что делает вас не просто выжившими… а настоящими хозяевами жизни!
— Что? — посыпались голоса из толпы. — Что именно?
— Нефть! Бензин! Газ! — рявкнул Спасский, и его голос гулко ударил в стены, будто грохот далёкого взрыва. — Вот ваши богатства! Ваше оружие! Ваши клыки, ваши когти! Вот то, что делает вас исключительными! Вот то, что делает вас… богами!
Толпа замерла. И медленно, будто гниющий зверь очнулся, пошёл по залу глухой ропот — одобрительный, тяжёлый, словно оживала старая злоба. Мужики жадно ловили слова, вдыхали их, как пары самогона. На затуманенные умы легло первое, понятное объяснение: мы особенные. Не просто люди — октановые боги.
Спасский почувствовал, как волна власти пошла ему навстречу, и взлетел на ней, как сёрфер на чёрной волне нефти:
— Да! Именно! Вы — Октановые боги Ярославля! Повелители топлива, короли движения, властелины света! У вас в резервуарах — сокровище, о котором мечтают остальные выжившие! Они торгуются, просят, выпрашивают… А вы командуете!
— Мы — боги! — выкрикнул кто-то, и толпа взорвалась эхом.
— Разве боги унижаются? — рявкнул Спасский, будто швырнул факел в пороховую бочку.
— Нет! — гремел зал.
— Разве боги просят? Ждут? Молят?
— Нет! — снова в ответ, громче, жарче.
— Тогда зачем мы до сих пор терпим «Приют»? — рявкнул он, и в его голосе зазвенела сталь. — Зачем позволяем этим… тараканам плодиться в тепле, под нашей крышей?! Они отнимают у нас пищу, топливо, снабжение! Они не дают нам взять то, что по праву принадлежит богам!
Мужики заходились в крике, кто-то топнул ногой, кто-то уже сжал кулаки. Сова чувствовала, как разогревается воздух. Как умы вспыхивают, как загустевает ярость. Всё шло по плану Спасского — он плавил их гнев, лепил из него армию. Без разума, без жалости. Армию, готовую идти за ним. И она знала — остановить его можно будет только пулей. Или ножом. Или огнём.
— Нет! Нет! — гремела толпа, уже почти оглохшая от собственной ярости.
— Боги не ждут! — вновь загремел голос Спасского, словно раскат грома. — Боги не договариваются! Боги не слушают нытиков и слабаков! Они не просят и не жалуются! Боги берут! Творят то, что считают нужным! Когда хотят! И как хотят! Вы понимаете это?
— Да! Да! Понимаем!
— Тогда почему… — Спасский понизил голос, и от этого он стал ещё страшнее. — Почему в Иванове вас не уважают? Почему варвары из Рыбинска не несут вам рыбу и мясо на поклон, как подобает смертным? И почему, в конце концов, дети из «Приюта забытых душ» до сих пор не ползают на коленях перед вами? Почему не умоляют вас о пощаде, а дерзят, бунтуют, живут по своим законам, будто равные?!
В зале повисла давящая тишина. Глаза — пустые, мутные, но уже не безвольные. Они впитывали злость, как бензин тряпку. Им и вправду нечего было ответить. Они бы воевали. Подчинили бы, разорили, забрали. Но старый атаман вечно оттягивал момент. Всё «не время». Всё «не готово».
— Ваш атаман был слабаком! — выплюнул Спасский с презрением, словно говорилось не об умершем, а о таракане, раздавленном каблуком. — Он не считал вас богами! Для него вы были просто — работяги, грузчики, водители! Он сам пил ваш самогон, грелся вашим топливом, но не хотел делиться с вами Олимпом! Он хотел царствовать один!
Толпа загудела, головы закивали. Некоторые мужчины сжали кулаки, другие пробурчали проклятье. И Спасский ударил по их сердцам ещё раз, как кузнец по наковальне:
— А что в итоге? — крикнул он, вытянув руку к Сове. — Вот такие, как она, плевали на ваше превосходство. Плевали на ваше топливо, на ваш труд,
