Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов
— Денис мёртв! С такой высоты — в кашу!
— А эта чёртова баба троих размазала! Атамана, попа и Дениса!
— Эй, аккуратнее с ней! Спасскому ещё нужна! Связать и в зал собраний!
— Ты! За бензовозом! Ты — в гараж, грей движки! После собрания выходим!
— Слышал? Штурм «Приюта» намечается!
— Бля… башка трещит! Кто ж играет в войнушку сразу после Нового года?..
Слова всплывали, как масляные пятна на чёрной воде сознания. Гул в ушах — будто отдалённый выстрел. Сову подняли. Голова мотнулась, и она уставилась на мужчину с грубыми усами и серыми глазами. Он смерил её полным отвращения взглядом, словно лужу в подвале.
— Не таращься, стерва, — процедил он зло. — Атамана убила — прощения не жди. У-у-у... будь моя воля, повесил бы тебя прямо на этих проводах!
И тут Сова вспомнила. Перед боем она выстрелила в двух мужчин, вышедших из вокзала справить нужду. Это они ни в чём не повинные? Возможно. Хотя... В этом мире не бывает невиновных. Все замазаны. Но главный виновник — тот, ради кого всё начиналось — так и не пал. И от этого внутри зашевелилась злость, как гремучая змея. А ещё — тревога.
Штурм «Приюта». Уже скоро. А там — дети. И один взрослый. Против вооружённой банды? Против машин, бензовозов и стали? Они не продержатся. Не смогут. «Приют» вновь окажется в лапах выродков. И Спасский посадит туда нового мясника, такого же, как Черномор... или Кизляк. А может, и похуже.
Нет. Надо действовать. Срочно. Сова напряглась. Руки связаны. Значит — опасаются. И не зря. Ещё немного, только дайте ей шанс... И она утащит с собой как можно больше этих ублюдков в ад.
Дайте ей шанс. Дайте... А потом пеняйте на себя.
Голова раскалывалась. Пульсирующая боль поселилась в висках, будто кто-то стучал молотком изнутри черепа. Небо над ней троилось — серое, голубое, красное... всё смещалось, сознание скользило, как масло по воде.
Мимо проплывали ворота, обвитые колючей проволокой, караульная будка, арка. Становилось душно. В нос ударила вонючая как смерть смесь перегара, просроченного самогона, немытых тел и чего-то сладко-удушливого, что курили здесь вчера. Видимо, гулянка удалась на славу.
Девушку несли по чёрным, как закопчённый дым, коридорам, зажатым между стенами из почерневших досок. Потолок был один на всех, как будто когда-то здесь было одно большое помещение, которое наспех разрезали самодельными перегородками — и забыли дать каждой комнате крышу над головой. Воздух был тяжёлым, пропитанным тем, что в нём варилось десятилетиями: гарью, потом, прогорклыми запахами мужских перегара и немытых тел.
Наконец, последний коридор расползся вширь, как рана, и её вынесли в просторное помещение. Здесь вонь уже не только не улетучивалась, а, напротив, сплеталась в куда более концентрированную, густую, почти осязаемую смесь. Сигаретный чад, самогон, тухлятина, дешёвые духи и ещё что-то металлическое, вроде крови. Но хотя бы света стало больше — тусклый, белёсый, как прокисшее молоко, он падал с потолка, словно еле живой светильник из последних сил пытался осветить эту клоаку.
Сова, прищурившись, осмотрелась — не скрывая любопытства.
Их было много. Мужики — одни смотрели с интересом, другие с жёсткой враждебностью. Кто-то откровенно скривился, один или два особо мрачных даже сплюнули в её сторону. Но среди этого скопления взглядов были и другие — сочувственные. Не менее опасные. Сострадание в таких местах — слабость, за которую тебя могут прихлопнуть, как дохлую муху между страницами.
Толпа собралась в ожидании речи нового атамана. Спасского. Того самого, кто благодаря ей — Софьи Макаренко — избавился от соперников и теперь уверенно взбирался на вершину своей маленькой, вонючей и кровавой пирамиды власти.
Мужчин было гораздо больше. Женщины сбились отдельно — кучка теней слева от трона. Трона… по-другому это сооружение и не назовёшь. Грубо сваренная конструкция из разных по размеру досок, клочьев арматуры, обрывков металла — нечто среднее между креслом и пыточным устройством. Уродливая, ржавая эмблема силы.
Что-то с женщинами тут было не так. Их место — не просто обособлено, оно как будто подчёркнуто отделено. Нарочно. Сова чувствовала — в этом «мирке» женщины — товар. Или ресурс. Или просто мясо, как всё остальное. Протухшее. И всё же нужное.
Как же предсказуемы бывают мужчины в таких местах. Стоит запахнуть на себя клочок власти — и всё, круг замыкается: ты главнее, ты бог, ты судья. А женщины? Мусор. Отребье. Игрушки. Сова ощутила, как в груди загорается глухая, тяжёлая злость. Есть ради чего бороться. В который раз.
Она уже знала: убьёт Спасского — займётся освобождением женщин. Пока ещё не знала, как, но знала — это будет. А ведь всего каких-то пару часов назад, на крыше, Макаренко думала, что всё, дальше — пустота. Отомстит за отца, и что делать? Но нет. Мир, оказывается, кишит угнетёнными. И Сова — слишком упрямая, слишком живая, чтобы остаться в стороне. Одних спасёт, потом других. А там, глядишь, ещё кто-нибудь найдётся, кого нужно вытащить из ада. Ведь один общий распался для тысяч выживших на свой, маленький, обособленный, но не менее страшный.
Её поднесли к женскому краю зала. Нет, не поставили — скорее, водрузили на ватные, дрожащие от слабости ноги. За спиной встал охранник, придерживая её, как сломанную куклу, чтобы не свалилась.
Софья смотрела на мужчин. Смотрела в ответ на взгляды — похотливые, злобные, насмешливые, смотрящие на неё с откровенным интересом. Они раздевали её глазами, снимали одежду, мысленно укладывали на пол, как вещь, как удобный предмет. Их воображение рисовало сцены,
