мне, ни Центру, ни Михалычу – никому. Я был на стреме, я следил, я был в тонусе. Хотелось похвастаться хотя бы перед самим собой, как же ловко я не дал той темной на пляже сожрать себя. Каждый раз, когда капля гордости собой проникает в ваш организм, знайте, что он уже отравлен. Слава небесам: я косячу. Как только я решил возгордиться, простая и вместе с тем острая мысль пронзила меня всего с головы до пяток: я не считал ее ауру. Она вполне могла быть ведьмой. Она вполне могла быть одной из тех 40ка. Или их подругой. Или родственницей. Или состояла с ними в союзе. Или стояла на разведке. Или доложила уже обо мне в штаб. О чем я только думал?!? Как можно было не считать ауру?! Когда каждый школьник знает что при любом, я подчеркиваю, при любом столкновении с темным, мы обязаны это делать. Внутри нашего взгляда встроен видеорегистратор, и даже в случае нашей смерти Центр может изъять эту информацию и посмотреть, кто именно нанес нам смертельный удар, что привело к схватке, почему она так закончилась и найти того зачинщика из темных, кто был виноват и развоплотить его в случае доказанности его вины. Шеф меня бы просто убил. Михалыч бы плюнул в мою сторону. Ребята бы покрутили у виска. Ну надо же так проколоться «не отходя от кассы», это к бабке не ходи, только я так умею – косячу и косячу. Я горестно поджал губы. Никакие косяки меня не расстраивали больше, чем те, которые могли прямо или косвенно хоть чуть-чуть повлиять на исход вечной борьбы светлых и темных. Я ненавидел себя в такие моменты. Это получалось, что я чуть-чуть, но подставил своих. Тех светлых, которые днем и ночью до крови, до мяса, до сорванных жил борются с тьмой. Тех, которые едва держатся на ногах, но продолжают получать удары от тьмы и наносить ей свои, сокрушающие. Тех, для которых мир всегда четко разделен напополам – Свет и Тьму. Тех, которые будут бороться до последнего. Тех, которые не знают страха и упрека. Тех, которые не предадут. Не дрогнут. Не отступят. Не сдадутся. Сердце мое кровоточило от боли, что я мог каким-то образом, не сняв ауры, подставить их. Если бы я был женщиной, я бы уже плакал. Я горестно поджал губы и зашёл в какой то модный мужской бутик на набережной, просто чтобы собраться с мыслями. На меня смотрели трусы стоимостью с московскую зарплату. Я подумал, кто их тут покупает? Любой отпускник из регионов, забывший плавки в отеле, предпочтет пойти купаться голым, едва увидев эту цену. Продавщица с раздутыми филлерами губами и безупречной укладкой выскользнула из-за костюмного ряда и порхнула ко мне. «Уж сколько лет твердили миру», что мода на накаченные губы прошла, но, видно, все не в прок. Сочинские девушки продолжают колоть таблицу Менделеева себе в губы, рассчитывая, видимо, вытащить счастливый билет и выскочить замуж за какого-нибудь миллионера. Вот только миллионеры то уже пресытились этими дешевыми раздутыми губами и силиконовыми сиськами, миллионерам теперь подавай умных баб. Правда, не настолько уж, чтобы не оттяпали все имущество при разводе. Своим отточенным седьмым чувством продавщица сразу поняла, что я не миллионер, однако же, план продаж выполнять надо, поэтому она, скрепя сердцем, показала мне пару трусов. Я смотрел на ее губы, шевелящиеся как две большие блестящие гладкие сардельки, живущие отдельной жизнью от ее лица, и думал о том, что без них бы она точно была симпатичнее. В этот момент она потянула руки вверх, чтобы достать что то с верхней полки, и я увидел начало тату перевернутой головы козла, мое тело мгновенно прожгло острым молниеносным ударом, я пробормотал какие то извинения и пулей выбежал из бутика. Небо и земля! Со мной что-то происходит, вторая темная за 20 минут, которую я не смог сразу распознать. Вот уж «везуха»-то, ничего не скажешь. Такое ощущение, что все мои чакры были забиты или перебиты, я ничего не соображал. Я стремительно шел по набережной, буро лиловые волны возмущения, негодования и осуждения себя самого неслись по обеим сторонам моего пути. Я собирался заклеймить себя, провести день в воспитательной беседе, встряхнуть себя как агента, вспомнить свои амбиции, ругать себя, на чем свет стоит, исправиться и стать лучше. Все это ровно до того момента, как мой разъяренный взгляд не уставился в вывеску «Самый лучший кофе в Сочи». Я растаял мгновенно, так бывает, когда суешь шоколадку заходящемуся в истерике малышу, и он мгновенно затихает. Я готов был все простить этому миру только лишь за то, что был изобретен кофе. Кофе способен меня примирить практически со всем дерьмом, которое случается в моей жизни. Я заказал себе ледяной, девчачий, конечно же, со льдом, сливками и прочими приблудами, но кофе! Кофе! Все – таки, кофе! А, значит, он мог вылечить все мои раны, зализать своим кофейным языком все мои соленые душевные слезы, примирить меня со всеми обстоятельствами в моей жизни, нашептать мне, что я еще смогу, я еще смогу. Я еще ого-го! Я видел это «ого-го» на дне огромного кофейного бокала, я верил в себя, верил в то, что я еще смогу, я герой, у меня все получится. Для любого несведущего человека получать поддержку от кофе по меньшей мере странно, но любой светлый в состоянии это сделать. И уйти довольным, счастливым и готовым победить всех темных этого мира одним махом.
Ночью снились сорок ведьм. Собравшись за огромным круглым столом, расчерченным какими-то знаками, следили за подвешенным в воздухе золотым волчком. Волчок летал строго по треугольникам, иногда останавливаясь на каких то точках. Сама старая из ведьм, шепелявя, произносила значение, а трое молодых поспешно записывали гусиными перьями, макая их в чернильницы, наполненные чем то подозрительно красным и густым. Как я понял, пытались вычислить, где я живу. Как же хорошо, что был полностью закрыт, закутан непроглядным туманом, который мне поставил один из наших высших, не буду называть его имени, хе-хе. Ведьмы о чем-то долго совещались на латыни, я ловил только обрывки фраз, понимая, что пытаются прощупать мои слабые стороны и разработать план моего убийства. Глупые, глупые ведьмы. Мы, светлые, живем вечно. Стоит нас убить в этой жизни, мы воплощаемся в другой. И если вам повезло уйти от инквизиции, продолжаем вас преследовать вплоть до полной победы. Хотя, конечно, в следующей жизни у меня найдутся дела поинтереснее. Я
