Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов
Спускаясь по обледенелой лестнице, он думал только об одном — сколько правды сможет вырвать из того мальчишки, прежде чем... если получится... спасти его.
***
Слезы застилали мир мутной пеленой, превращая улицу в кашу из серых пятен. Руслан бежал, спотыкаясь о невидимые неровности асфальта, его дыхание рвалось из груди горячими клубами пара. По бокам мелькали расплывчатые очертания разбитых машин, словно дохлые металлические звери, застывшие в последнем прыжке. Здания нависали над ним слепыми глазницами окон, смещаясь и двоясь перед воспалёнными глазами.
Двое мужиков неотступно преследовали его, используя каждое укрытие — то пригибались за остовом автобуса, то ныряли в подворотню. Руслан развернулся, поднял дрожащие руки с пистолетом — и снова не смог прицелиться. Слезы, проклятые слезы! Они текли по его щекам солёными ручьями, заливая все вокруг. Он яростно стер кулаком глаза, сдвинув на лоб дурацкие горнолыжные очки, которые теперь лишь мешали, — но мир не стал чётче.
И все из-за неё. Из-за этой чёртовой Совы.
Руслан никогда не думал, что сможет так горевать. Родители — далёкое, стёртое воспоминание. Дядька, воспитавший его, был суров, как зимний ветер: его палка мяла бока за малейшую провинность, а голос никогда не смягчался. В Юрьеве-Польском так растили всех — болью и страхом вколачивали в детей законы выживания. Любовь? Жалость? Слабости, за которые здесь убивают. Так почему же теперь его сердце сжимается так мучительно?
Руслан резко остановился, развернулся и с диким криком выпустил две пули наугад. Третий выстрел так и не прозвучал — лишь сухой щелчок затвора. Пистолет опустел.
Мальчик замер, осознавая безнадёжность. Бежать? Один в этом мёртвом городе — верная смерть. Вернуться? Он не умеет водить «Хаммер». Сражаться? Два здоровенных мужика против щуплого пацана — даже шансов нет.
Он медленно снял очки. Холодный ветер обжёг мокрые щеки. В руке — бесполезный теперь «ПМ», тяжёлый и холодный.
И тогда решение пришло само — простое и ясное, как первый зимний день. Он повернётся к ним. Поднимет пистолет. И они сделают то, что должны были сделать ещё тогда, в «Приюте».
Губы Руслана дрогнули в странной, почти счастливой улыбке.
— Эй, пацан! — голос прозвучал совсем близко. Один из мужиков вылез из-за разбитой «Волги», его фигура наконец начала проступать из тумана перед глазами. — Ты это... даже не думай! Брось пушку!
Руслан глубоко вдохнул морозный воздух. Его пальцы сжали холодный металл. Сейчас. Сейчас он посмотрит в лицо своей смерти.
Странное осознание пронзило Руслана — они его боятся. Эти двое здоровенных мужиков, вооружённых до зубов, дрожали перед щуплым мальчишкой в лохмотьях. Он видел это по тому, как первый преследователь неестественно застыл, сжимая автомат так, что пальцы побелели, а второй делал осторожные шаги, будто приближался к раненому зверьку.
Руслан вдруг осознал всю комичность ситуации. Вот он стоит — костлявый, с всклокоченными волосами, в рваной куртке, болтающейся на худом тельце. Его руки дрожат не столько от холода, сколько от нахлынувших эмоций, а слезы оставляют грязные дорожки на заиндевевших щеках. И этот жалкий вид почему-то пугал взрослых мужчин.
— Ты давай, не дури! — голос первого мужика звучал неестественно высоко, выдавая напряжение. Он одной рукой сжимал автомат, а другую протянул ладонью вперёд, как укротитель перед тигром. — Нам Спасский приказал...
За его спиной второй охранник вышел из укрытия. Он двигался медленно, расставив ноги, будто боялся разбудить спящую землю под ногами. Его глаза, маленькие и блестящие, как у крысы, не отрывались от Руслана.
— ...тебя живым доставить, — продолжил первый, облизывая пересохшие губы. — Сам подумай — лучше ведь с нами, чем одному по развалинам шастать? А весной, как «Приют» отвоюем...
Слово «Приют» ударило по Руслану, как плеть. Челюсти сжались так сильно, что в висках застучало. Эти идиоты даже не догадывались... Но мысли о доме мгновенно сменились воспоминаниями — Катя с перерезанным горлом, Сова, падающая с крыши... И он, глупый, беспомощный, ставший для неё обузой...
Слезы снова хлынули градом, горячие и солёные. Тело затряслось от рыданий, которые он отчаянно пытался сдержать.
— Хватит с ним церемониться! — рявкнул второй мужик, сделав резкий шаг вперёд. Его лицо исказилось в гримасе злобы. — Патроны у него кончились, я ж вижу! А то бы уже...
Руслан резко зажмурился. Его пальцы, побелевшие от холода, сжали пистолет. Тяжёлый, бесполезный теперь кусок металла. Он медленно поднял оружие, зная, что это последний жест в его жизни.
«Стреляйте, — молился он про себя. — Пожалуйста, стреляйте...»
В этом движении не было угрозы — только отчаянная мольба. Мольба о конце. О том, чтобы вся боль, все несправедливости этого жестокого мира наконец прекратились. Одним выстрелом. Одним мгновением.
Губы мальчика дрогнули в странной, почти блаженной улыбке. Он был готов.
Оглушительный хлопок разорвал морозную тишину, заставив Руслана вздрогнуть всем телом. Пуля, просвистев в сантиметре от виска, впилась в стену сарая, рассыпав снежную крупу с крыши. Мальчик пригнулся инстинктивно, ладонь судорожно сжала потёкший потом воротник. Ещё выстрел — теперь слева, из-за груды покрышек. Звук ударил по барабанным перепонкам, заставив сердце выпрыгнуть из груди.
«Неужели всерьёз? — пронеслось в горячем вихре мыслей. — Сколько свинца надо, чтобы прикончить щенка, который даже стрелять-то толком не умеет?»
Но тело, к удивлению, оставалось целым — ни жжения от ран, ни тепла крови. Только дрожь в коленях
