Тени двойного солнца - А. Л. Легат

Я осторожно ответил:

– Я перед ним в долгу.

Жанетта хищно улыбнулась, умостившись в своем кресле:

– У всякого долга есть своя цена. Во сколько мне обойдется погасить его? – Внимательный взгляд. – Раз и навсегда.

Слуга, расслышав тон госпожи, спешно поклонился и исчез за дверями. Я улыбнулся через силу:

– Я надеюсь, моему лучшему другу вы не собираетесь ничего отрезать?

Жанетта удивленно посмотрела на меня, приложила ладонь ко рту и бесшумно посмеялась. Я ждал, глупо расправляя и без того правильно лежавшую салфетку.

– Мой дорогой муж, ради тебя я отрежу кому угодно и что угодно, если это будет в моих силах, – Жанетта, самая сильная женщина Оксола, говорила спокойно и уверенно. – Но я никогда не притронусь к тем, кто тебе дорог. – Внимательный, почти пронзающий взгляд. – Только не говори, что Эвелина тебе дорога. Что вы близки…

Я покачал головой, но не поднялся, не встал ближе, как сделал тогда, объясняясь. Как следовало бы сделать и сейчас.

– Мы встретились один-единственный раз. И все же не слишком ли…

Нож срезал мясо с кости, скрипнули жилы.

– Теперь я начинаю думать, что была слишком мягка с ней.

В горле запершило. Я сглотнул и заверил:

– Такого больше не повторится.

Жена не уверилась в моих словах и ела так быстро или так мало, что в тарелке уже почти ничего не осталось:

– Там, где обретается Рут, – быть пьянству и пороку. Уж прости мне слабость: при всем желании я не готова поверить твоим словам.

Я посмотрел в ее подведенные, проницательные глаза.

– Жанетта, – я так и не притронулся к еде, переплел пальцы над пустой тарелкой, – у меня больше нет друзей. Во всем городе, на всем материке. В целой Воснии.

По складке между ее аккуратными бровями я понял: в этом у нас никогда не будет согласия.

– Хороша дружба, скрепленная золотом, – еле слышно произнесла она.

Поднялась и ушла. Неровный шаг еще долго отдавался эхом в большом зале.

На блюде остывала распотрошенная птица.

XX. Веселые улыбки

Рут Агванг, годы среди болот

Так что там про выпивку, спросите вы? Терпение. Всему свое время.

Со смертью матушки я завязал. Вы, верно, в недоумении, но скажу я, что иначе бы вы не услышали эту историю. Или услыхали, да только из чужих уст, где непременно бы я сделался подлецом, которого забрали топи.

Может, лучше бы оно так и сталось.

Теперь я сам узнавал имена. Кроме тех, что и так у вас на слуху. Груздь, Коряга, Бурый…

Пролетали сезоны, но я их не считал. О, нет, в те годы я вел совсем другой счет.

Восемнадцать человек пришли в мое село и расставили колья. Сам я перешел дорогу двум когортам и не держал друзей. Кой-какие богатства, что я припрятал на черный день, не смогли бы нанять мне приятелей в этом деле. Все толковые головорезы уже числились в когортах, а отщепенцам, вроде меня, я не стал бы доверять и своего имени. Но и один я бы не справился, как уж вы смекнули. Меня узнавали в городе и на тракте. Хуже начала не придумать, не так ли?

Я разыскал Солода. Не лучший доносчик на болотах, коли меня спросите. Но все лучшие ходили под Веледагой и когортами. Мне нужен был кто-то достаточно умелый, не очень глупый, но жадный до денег. Я скрепил с Солодом сделку: оставил аванс и принялся ждать. Без особых надежд: как уж вам ведомо – от болота и местных не жди добра. Тем более коли расстался с золотом и отпустил человека до того, как дело сделано.

Но в назначенный вечер Солод появился на развилке раньше меня. Один, с невысоким мулом.

– Удалось?

Он кивнул, стараясь выглядеть грозно. Стараясь выглядеть старше своих годков, хоть жиденькие усы выдавали его с потрохами. И говорил, явно делая голос ниже:

– Осталось шестнадцать, коли считать живых.

Я покосился на него. Каждый день один из ублюдков мог пасть от лихорадки, чужого ножа, еще какой напасти. Медлить нельзя.

Солод повторил имена трижды. Мне хватило бы и двух раз. Я хорошо запоминал тех, кого вознамерился убить. Веледага натаскал меня на зависть.

– И еще, – Солод тревожно озирался, хоть мы и стояли на перепутье в глуши, – надо бы обговорить, как ты их узнаешь…

– Я не видел лишь одного.

– Точно. Того, кто отправил птицу, – Солод постучал пальцами по виску.

И обрисовал его на словах. Как вы помните, остальные рожи я хорошенько запомнил в ту ночь.

– Где их искать?

Солод помялся и потеребил повод мула:

– Мы так-то про имена болтали, не больше того…

Я без заминки вытащил увесистый кошель. Золото, что отправилось бы к матушке, будь она жива. Все то золото, что я хранил на случай, если уеду с проклятых болот…

– Не в этом дело, – Солод перешел на шепот и помотал головой.

– А в чем?

Коли меня спросите, я уж был готов начать с его горла, раз другого не подвернулось.

– Сначала работа, потом – плата, – он отвел глаза.

Покажите мне дурака, что на болотах откажется от платы вперед. Я вцепился в его ворот левой, придвинул к себе:

– И не в этом, уж я чую. Выкладывай.

Он затараторил, будто монахиня, застуканная в исподнем на алтаре.

– С Корягой шутки плохи, я сразу сказал. Сказал, а меня не слушают. Сейчас ты по всем пойдешь, тебя грохнут, а потом придут к Солоду. Кто навел, кто сдал? Сам подохнуть хочешь, хоть Солода пощади…

Я отпустил ворот. Мой доносчик весь взмок, не прошло и минуты. Я подумал, что выглядит он еще моложе, чем был я, перед тем как попал к мерзавцу Коряге. Точь-в-точь как Кисляк, чью голову разбили топором.

– Твоя правда.

Он выдохнул с явным облегчением и поправил съехавший плащ. В нашем молчании слышалась его отчаянная нужда.

– Тогда начнем с двоих за раз? – робко спросил он. – Так спокойнее.

Вы уж решите, что я обезумел. Но скажу я вам, что та заминка с Солодом – лишь начало моего безумия.

* * *

Вильгельм, мерзавец с длинным именем и такой же длинной лошадиной рожей, смотрел на меня с неверием. Поднимал руки, запачканные свиными потрохами, – я застал его у коптильни. В чане позади побулькивали кишки для последующей заправки. Пища для смотрителя, не иначе.

Поросенка сгубили зря.

– Мы знакомы? – неловко спросил Вильгельм, и то и дело косился на тесак, воткнутый в колоду.

К его несчастью, до тесака ему пришлось бы бежать через меня. Я