Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

Вдруг из лаборатории донёсся ледяной голос:

— Кто там шлётся? — Кизляк замер, его худое лицо повернулось к двери, где мелькнули тени. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то... почти человеческое. Страх? Нет, скорее расчёт. Он лишь криво усмехнулся, обнажив жёлтые зубы: — Ну погуляйте, детки... Пока можете.

Последующие дни превратились в кошмар. Братья исчезали по одному, по два. То после душа недосчитаются кого-то, то из столовой не вернётся самый тихий. Охранники теперь смотрели на них иначе — не как на детей, а как на образцы в пробирках. Их толкали в спины уже не просто грубо, а с каким-то... нетерпением. Как будто ждали очереди, чтобы распаковать долгожданную посылку.

А Кизляк? Он лишь улыбался своей жуткой улыбкой, поправляя окровавленный халат, и что-то напевал под нос, разглядывая очередную пробирку с тёмно-красной жидкостью...

Темнота спальни сгущалась между койками, как чёрная вода. Лишь тусклый свет аварийной лампы где-то в коридоре пробивался сквозь запотевшее стекло двери, рисуя на стенах причудливые тени. Двадцать третий прижался лбом к холодной перегородке между кроватями, его шёпот звучал ядовито:

— Это всё Двадцать шестой... Его вина. — Он имел в виду того мальчика, которого Кизляк пытал в лаборатории. Пальцы вцепились в тонкое одеяло, оставляя морщины на выцветшей ткани.

— Да как он мог... — Восемнадцатый перевернулся на бок, его пижама шуршала по простыне. В полумраке его глаза казались огромными, полными детского недоумения.

— Ты что, оглох?! — Двадцать третий резко дёрнулся, металлическая койка скрипнула под ним. — Отец сам сказал! Только этот... этот «шедевр» ему нужен! А нас — в расход!

Из нижнего яруса раздалось недовольное копошение:

— Да заткнитесь уже! — Шестой швырнул в их сторону подушку. Она мягко шлёпнулась на бетонный пол.

— Не одни тут! — поддержал Одиннадцатый, его голос дрожал от усталости и страха.

Двадцать третий проигнорировал их, его пальцы судорожно сжали край матраца:

— Из-за него нас забирают. По одному. Как... как образцы для опытов. — Последние слова он выдавил сквозь стиснутые зубы.

— Ты даже не знаешь, что значит «в расход»! — Восемнадцатый старался, чтобы его голос звучал убедительно, но собственные пальцы дрожали, заплетаясь в складках одеяла. — Может, их просто... переводят в другой блок? Наверное, скоро всё вернётся и станет, как было...

— Хотел бы я в это верить, — Двадцать третий горько усмехнулся. Его тень на стене покачнулась, повторяя движение.

Но Восемнадцатый и сам не верил своим словам. Липкий страх заползал под кожу, заставляя сердце биться чаще. Почему отец не наказал их за ту ночь? Почему просто ухмыльнулся, словно знал что-то, чего не знали они? И главное — куда исчезали братья? Их койки теперь зияли нестерпимой страшной пустотой.

С каждым днём напряжение в подземелье росло, словно электричество перед грозой. Двадцать третий ходил, сжавшись в комок злобы, бросая ненавидящие взгляды на дверь лаборатории. Восемнадцатый же, напротив, стал похож на призрака — тихо скользил по коридорам, прилипая к тёмным стеклянным дверям, за которыми скрывались таинственные помещения.

Эти двери... Они манили его, как магнит. Иногда, прижав ухо к холодному стеклу, он улавливал странные звуки — жужжание приборов, бульканье жидкостей, иногда... стоны. Его воображение рисовало жуткие картины: братьев, подвешенных в стеклянных колбах; их тела, пронизанные трубками; отца, склонившегося над ними с хирургическими инструментами...

Однажды, засыпая, Восемнадцатый так сильно сосредоточился на этих мыслях, что его сознание словно провалилось сквозь пол. В тот миг он оказался там — за запретной дверью, в месте, куда так отчаянно стремился. Но был ли это сон? Или это нечто большее...

Три бездыханных тела лежали в синеватом свете ламп. Металлические столы блестели, как лезвия, отражая бледные, уже восковые лица. Вскрытые животы зияли черными провалами, внутренности — печень, кишечник, желудок — были аккуратно разложены рядом, как детали разобранного механизма. Глаза, ещё недавно такие живые, теперь смотрели в пустоту, стеклянные и мутные, словно покрытые тонкой плёнкой льда.

Восемнадцатый вскочил на койке, его пижама прилипла к спине, пропитанная холодным потом. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

— Что с тобой? — Двадцать третий приподнялся на локте, его лицо в полумраке казалось осунувшимся, глаза блестели лихорадочно.

— Они... все мертвы... — прошептал Восемнадцатый, и его голос сорвался на хрип. Пальцы вцепились в край матраца, оставляя вмятины на пене.

Не успел Двадцать третий переспросить, как яркий свет болезненно ударил по глазам. Спальня предстала перед ними во всей своей жуткой реальности — двадцать пять коек, двадцать три из которых были пусты. Простыни на них лежали аккуратно заправленные, будто никто никогда здесь не спал.

В дверном проёме возник силуэт Кизляка. Его серебристые волосы торчали в разные стороны, как провода под напряжением, а губы растянулись в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.

— Ну что, мои дорогие, — его голос звучал сладко, как сироп, — ваш черед настал! — Заметив недоумение на их лицах, он засмеялся — сухим, трескучим смехом. — Неужели думали, я не знаю, кто шныряет по коридорам по ночам? О, я всё видел! И специально оставил вас напоследок... для особого случая.

Слово «расход» повисло в воздухе, обретая вдруг жуткую конкретность. Картины из сна Восемнадцатого всплыли перед глазами с пугающей чёткостью. Кизляк приближался, его тень, искажённая и растянутая, ползла по стене, как некое чудовище.

— Что мы тебе сделали? — голос Двадцать третьего дрогнул, впервые за все время. Его пальцы