Тени двойного солнца - А. Л. Легат

И мне поклонились, словно я был образом над дверью. Стиснув зубы, я заставил себя улыбаться. Возможно ли к этому привыкнуть? Стоит ли привыкать?

Позади меня, раскинув прирубы до соседних дорог, стояла уже не одинокая часовня, а целый приход. Всего бы этого не было без Белой сотни. Без нового греха. Без новых сломленных судеб.

К трапезной прибавилась казарма, каковую прозвали ночлегом для послушников. До послушания, признаться, Белой сотне было крайне далеко.

Слуги божьи.

– А ну говори, гнида, – встряхнул пленника Козырь. – То есть его светлость услышать желает, чего ты там мелешь.

Уточнять и не требовалось – пленник заговорил, едва его перестали шпынять.

– До вас мы тут жили и жить будем! – после этих слов пленник шмыгнул носом и сплюнул на мои башмаки бело-желтую слизь. – И молиться будем, кому вздумается, или не молиться вовсе…

Козырю ответ не понравился. Он вытащил дубинку, до того спокойно висевшую на поясе.

– Спокойствие и терпение, как завещала нам всеблагая Мать, – я быстро остановил его, встав поперек – ах, как заныло колено! – и бережно отодвинул от пленника. У Козыря уже наливались красным глаза.

– Но святой отче, он же ее… того…

– Хулит всеблагую Мать, – подсказал Хин.

– Да, эт самое!

Я сжал его плечо и посмотрел в глаза так мягко, как мог:

– Чем мы лучше грешных и потерянных, если уподобляемся им, говорим как они, ведем себя схожим образом…

Пленник вел себя словно лишился ума, и я не мог его в том винить:

– Недолго вам тут жить, отродье. Ой, недолго…

– У всеблагой Матери нет врагов, – я повернулся к нему и поднял ладони. – Всякого примет, всякий достоин ее милости…

– Пошла бы она на хер с такой милостью! И вы все, вместе с не…

Дубинка выбила из него последнюю фразу: скомкано, невнятно. Говорить он закончил на земле, жадно хватая ртом воздух. Белосотенник наметил удар, целясь в затылок.

– Стоять! – вскрикнул я.

Дубинка остановилась, да только уж поздно. Есть действия, которые невозможно исправить. Перед моими заплеванными ногами лежал человек, которого навсегда потеряла всеблагая Мать. Из-за моей дурости, из-за вспыльчивости слуг божьих…

Красная полоса вытекла из его уха, покрасила щеку.

– Так же нельзя! – почти взвизгнул я. Колени задрожали. – Всякий заблуждается, но верная дорога ведет к светлой вере, так или иначе, рано или поздно…

Белосотенник Козырь опустился на колено, склонил голову, положил дубинку перед собой. Покаяние – или притворство? С каких пор я утратил всякую веру людям…

– Что нам с ним делать, святой отец? – взволнованно спросил Баку, бывший плетельщик корзин.

Пленник кашлял и проклинал нас, мешая брань с подвыванием.

– Я, э-э…

Смердяк появился, как всегда, будто из ничего, из ниоткуда. Улыбнулся мне, упершись боком в откос эшафота.

– Никто же не пострадал? – понадеялся я.

– Судилище, – благостно произнес Хин.

С помоста на меня смотрели хмурые, озлобленные лица. У мясника страшно распух палец. Как мало милосердия в слугах божьих и пастве Ее.

– Пустите его с миром, – сказал я увереннее. – Но пусть он больше не потревожит Небесный Горн своей злобой.

– Изгнание, – довольно кивнул Баку.

Пленник поперхнулся:

– Изгнание?! Мы здесь были до… задолго до вас, сукины де… – Козырь поднялся и встал ближе, пленник тут же переменился: – То есть… как же моя с-семья? Дом?!

Легкий ветерок принес знакомый запах, от которого морщились носы.

– Вместе с семьей, кхе-хе, – подал голос Смердяк. Я судорожно сглотнул. – Разлучать семью – то крайняя жестокость, не так ли, святой отец?

– Э-э, да будет так, – бесцветно сказал я.

Пленник утер нос о плечо – руки у него все еще были связаны.

– Ваше всеблагое наисвятейшество, но как же я унесу свой дом, а? – Он явно хотел выругаться, но Козырь взял его под руку без деликатности и потащил прочь.

Я немигающим взглядом провожал уже не первого врага, нажитого за неполный месяц. Всеблагая Мать, их становилось все больше…

– Прошу вас, Баку, – белосотенник обернулся, – проследите, чтобы ничего… э-э… такого… больше не стряслось? – я помазал лоб. – Милосердие!

Баку поклонился и потащил крамаря прочь в сопровождении Козыря.

– Она учила милосердию, – едва слышно повторил я и опустил голову.

Видит небо, последние дни я не мог разорваться на сотню святых отцов и наставлять каждого. Хотел, но не мог. Обретя новую силу в городе, я лишился всякой власти ею управлять.

Белосотенники раскланялись и отправились исполнять высшую волю. На их поясах я все чаще замечал дубинки и топоры. Что станется, если я прикажу разобрать судилище? Что станется с часовней, приходом и Ее верным святым отцом?..

От бессилия колени разболелись невыносимо. Гнилостный смрад в ноздрях не давал покоя.

– «Понравится чуточку меньше», – напомнил я Смердяку его слова, брошенные в том году. – Вот тут вы и ошиблись, мой всевидящий друг! Все это мне совершенно не по душе.

Смердяк оскалился, я задержал дыхание.

– К чести сказать, хе-кхе, другого исхода вы не видели.

Мы постояли в молчании.

Все могло закончиться в сотню раз хуже. Святой отец Ольгерд вернулся бы в Квинту с пустыми руками, охаянный и поруганный местными иноверцами. Мог утопнуть, захворать, угодить в услужение нижним богам, потеряв всякую веру. Мог не встретить провидца, не получить чудо от всеблагой Матери. Залезть в долги и погрязнуть во грехе…

Над часовней забили в колокол. Подходило время к службе.

– Ваша правда, – с тоской улыбнулся я. Повернулся лицом к обители Ее.

Если для защиты светлой веры нужна Белая сотня. Если против когорт и диких племен ничего не поможет, кроме грубости, как же мне следовать твоему слову? Твоим наказам, о милосерднейшая из матерей?

– Никого не впускайте в часовню, пока я не велю, – я посмотрел с опаской, не понимая, как приучился раздавать указания, и тут же исправился: – друг мой.

Смердяк все так же скалился, и глаза его были белее некуда.

Часовня сильно изменилась. Вытесанный из камня, теперь в два раза больше прежнего, образок милосердной Матери смотрел будто мимо меня. Я прогнал Хина, послушника и еще трех белосотенников, вдел затвор в дверь и упал на колени перед светлым ликом.

Помазал лоб и ударился им об доски часовни. Затрещала голова.

– О-ох. Так и надо мне. Поделом мне! О, пресвятая Мать, всеблагая и всепрощающая…

Я уперся ладонями в пол и чуть приподнял голову, покосившись на образок. Скорбный лик ее никогда не менялся. Таковым его сделали. Таковым его сделали наши грехи.

– Прости мне мою слабость…

Сквозь хорошо утепленные нынче стены все еще слышались гам и суета у эшафота, где осудят смотрителя Белена – человека