Бессердечный принц. Раскол (СИ) - Мелевич Яна

Периодически я замирал, чтобы посмотреть на золоченую фонтанную сюиту, надежно укрытую снежным одеялом, и прислушивался к тишине уснувшего сада. Ждал, что вот-вот зашуршит по камням неистовый Финский залив. Потом вновь принимался за бестолковые метания туда-сюда.

«И день потратил зря, и работу не сделал, и свидание накрылось. Класс. Молодец, Влад. Пять баллов по глупости. Когда ты поймешь, что девушки, вроде Кати, не твой уровень? Она молода, красива и обладает правом выбора. Зачем ей неудачник с выгоревшим даром, болячками и подступающим кризисом среднего возраста?»

Мироздание, конечно, не откликнулось на мой безмолвный зов. Ответа от подсознания тоже не последовало. Да он и не требовался. Взгляд понуро скользнул по выступающим рельефам на лицевой стороне здания, затем двинулся к сверкающим в лучах зимнего солнца окнам. Ярко-желтая отделка подчеркивала все великолепие и величие дворца.

В голове воскрес тихий, но твердый голос Анастасии Николаевны. Вспомнились нежные руки, пахнущие фиалками, и смех, что сильно походил трель поющих соловьев. Ее призрачный образ, скользящий неспешно по хрупкому снегу, стал ярким и отчетливым. Будто бы она шагала рядом со мной по скользкой плитке.

«Из миллиона всех духов, что я на пробу наносила, лишь этот напоминает мне о прекрасной девичьей юности», — заговорила она.

— Мне плевать, — повторил в унисон с собой прошлым.

«Конечно, глупый мальчик. Но ты запомнишь название, чтобы потом купить их бабушке в подарок на ее день рождения».

Я окунулся в призрачный омут ее голубых глаз, затем скользнул по выступающим скулам и высокому лбу. Отметил много общего, провел параллели и рассмеялся над собственными выводами. Удивительно, ведь я столько раз смотрелся в зеркало, но долгое время игнорировал очевидное сходство между нами.

Фамильные гены такие… Фамильные.

«Оболтус», — поддразнила легкой улыбкой Анастасия Николаевна.

Она делала это так редко. Я уж позабыл, какой любительницей шуток и проказ была наша с Алексеем бабушка. Когда Анастасия Николаевна снимала с головы тяжелый венец и оставляла за дверьми регалии, она превращалась в настоящую хохотушку.

Какой ее видели те, кто запомнил Анастасию Николаевну еще молодой и смешливой. До восстания «Красной зари», террора и убийства семьи Романовых.

Мы пронеслись мотыльками сквозь ушедшие годы в прошлое. К тому самому дню, когда я, будучи пятнадцатилетним упрямцем, ничего не понимал в жизни. Весь мир казался раскрашенным в черные оттенки, и во всех, включая царскую семью, я видел врагов.

Редкие совместные прогулки с Анастасией Николаевной воспринимались, как плевок в душу. Ее и Николая я больше остальных винил в смерти матери и собственном одиночестве. Я ненавидел их так сильно, что с радостью ухватился за предложение великой императрицы пойти в Николаевский кадетский корпус. Там обучались ребята из разных социальных групп, и после нескольких лет жизни во дворце я почувствовал себя свободным.

В двадцать пять лет пламя ярости стихло, а злость трансформировалась в глубокую обиду. Ни сразу после смерти Анастасии Николаевны я не съездил в Императорскую усыпальницу на территории Петропавловского собора к ее могиле и не почтил памяти. Сегодня мне тридцать пять, и я по-прежнему ощущал внутри себя противное жжение. Отголоски тех эмоций изредка прорывались наружу и больно кололи под ребрами.

«Гордость не в фамилии, Ладий, она в крови. В Романовской крови, что течет в твоих венах. Никто не отнимет этого, никому не под силу уничтожить твою ветвь с великого древа. Только тебе дозволено по желанию отречься от родных корней, но даже тогда ты останешься Романовым. Как бы ни упрямился и не отрицал сего факта».

— Прости, я так и не подарил тебе те духи, — пробормотал я, когда образ померк.

Ее улыбка исчезла последний, как у Чеширского Кота из книги Кэрролла. Вновь оглянувшись на дворец, я втянул носом влажный морозный воздух и впервые за много лет почувствовал облегчение. Столько лет я избежал призраков прошлого, бежал от себя и воспоминаний. Пусть одно неудачное свидание не решило всех проблем, но помогло мне обрести долю равновесия в душе.

Как говаривала баба Яна: «Стало меньше поводов хлестать горькую».

— Чего улыбаетесь, барин?

Я вздрогнул и опустил взгляд на темноволосого утопца. Дух давно почившего смотрителя сада потоптался, оставляя влажные следы на заметенной снегом поверхности, и покрутил большой головой. Склизкая зеленая кожа местами отошла от костей вместе с куском плоти, рваные лохмотья, некогда имевшие весьма презентабельный вид, обросли сосульками и позвякивали на ветру.

Уж больше двух сотен лет Митяй проживал у берега Финского залива, периодически отдаляясь от места своей гибели в глубины дворцового сада. Не раз и не два злобный дух затаскивал в воду попадавшихся ему пьяных стражей, лакеев или просто неосторожных гуляк. Кого-то топил сразу, а кому-то, как мне в детстве, любил загадывать загадки.

Вот и сейчас довольно поблескивающие желтые глазки намекали, что меня ждет очередное испытание.

— Привет, Митяй, — вздохнул я. — Рад тебя видеть.

— Да уж полно заливать, барин. Вона, как скривились весь. Больше пятнадцати зим вас не видывал. Совсем про старика позабыли, — проскрипел Митяй и сковырнул желтым ногтем кусок кожи, будто снял шелуху с лука.

Я передернул плечами.

— Нашел старика. Давно ли меня в залив утянуть пытался, болезный? И никакой я не барин, — буркнул в ответ. — И ты чего болтаешься по саду без присмотра? Давно амулетами не гоняли?

— Сам разберусь, кто мне барин, а кто нет, — фыркнул Митяй, затем показал расстояние в несколько сантиметров между большим и указательным пальцем. — Еще щеглом тут расхаживали под присмотром матушки императрицы да за братцем зорко, аки сокол, следили.

— Ты не ответил на вопрос.

— Так скучно мне, барин. Никто к берегу не подходит, а если идут, дак сразу каменья жгучие впереди себя выпячивают. Очи жгут чары чужбинные.

— Наша это магия, Митяй. На-ша, — по слогам повторил я. — На заводах под Петербургом амулеты делают.

— Ой не кумекаю, — отмахнулся он. — Ихняя аль нашенская. Но не по сердцу она мне, как и остальным нечистым. Тленом от нее несет да кровью. Как хмарь беспроглядная, темна и непонятна нам, нелюдям. Мы-то — дети Земли-матушки, ее силой взращены и вскормлены. Чувствуем и понимаем такие вещи.

— Хорошо, — я поднял руки. — Не спорю.

— Вот и не бранись, барин, почем зря. Лучше загадку разгадай, — Митяй хитро подмигнул, на что я возвел взор к небу.

— Ладно, давай свою загадку.

— Что любишь, того не купишь, а что не любишь — не продашь.

— Молодость и старость, — хмыкнул я, и Митяй возмущенно ахнул.

— Уже?!

— Дак ты каждый раз одну и ту же загадку задаешь, — фыркнул я и скрестил на груди.

Вдалеке послышались громкие голоса, веселые крики и звуки гитары. Покрутив головой в поисках охраны, я наткнулся на нескольких невозмутимых ребят, но никто из них даже бровью не повел.

— Нехристи, — Митяй, мгновенно забывший про загадку, сплюнул под ноги зеленую жижу.

— Кто?

— Цыгане. Всем табором у ворот обосновались, черти проклятые. Чародейство свое черное плетут, юродивых и пустоголовых на деньги разводят, — пробурчал он. — Пошел я, а то прилетит еще проклятием каким. Опять полвека куковать на дне буду без возможности выйти к свету и воздухом подышать.

Едва Митяй исчез, мне ничего не оставалось, как пойти на звуки скрипок, гитар, лютен и цимбал. Идти в Большой дворец не хотелось, да и тоска гнала прочь от противоречивых воспоминаний прошлого. Пока я брел до ворот, откуда доносились радостные крики толпы и задорные голоса, невольно вернулся мыслями к Кате.

Какая нелегкая не позволила ей вырваться из Петербурга на сегодняшнее свидание?

Она так выпрашивала эту возможность. Буквально вчера мы разговаривали по телефону, и Катя трижды просила за ней не заезжать. Сослалась на какие-то утренние дела и добавила, что прибудет на такси в Петергоф с небольшим опозданием.