Джон Краули - Роман лорда Байрона

Появляется аббатство и на страницах «Дон-Жуана» (см. прим. к с. 136).

…действительно, оборот «мы, шотландцы» употреблялся им довольно часто — В январе 1822 г. Байрон писал Вальтеру Скотту:

«…До десятилетнего возраста я рос хитрым шотландцем… "сердцу моему мил шотландский плед"[80] и все шотландское, напоминающее Эбердин и другие места, поближе к горам, около Инверхолда и Бремара, куда меня посылали в 1795–1796 гг. пить козью сыворотку, когда я ослабел после скарлатины».

Лорд Байрон был великолепным стрелком… — и, так же как и Али, регулярно держал пистолеты у изголовья — хотя, в отличие от героя романа, явных причин на то не имел. Томас Мур (1779–1852) рассказывает в биографии поэта (1830–1831) следующее:

«Живя в Лондоне, Байрон часто посещал тир Ментона на Дэвис-стрит, чтобы поупражняться в стрельбе… Поэт, разгоряченный своими успехами, назвал себя при Джо Менго не лучшим стрелком в Лондоне. "Нет, милорд, — возразил Ментон, — есть и получше. Но сегодня вы стреляли неплохо". Байрон рассердился и в негодовании покинул тир».

Своими успехами в тире Ментона Байрон хвастался перед потомками в дневнике (запись от 21 января 1821 г.).

Байрон держал медведя, когда учился в Кембридже… — 26 октября 1807 г. Байрон писал Элизабет Бриджит Пигот:

«У меня новый друг — и лучший в мире: ручной медведь. Когда я его сюда привез, все стали спрашивать, что я с ним собираюсь делать, а я отвечал: "Он будет представлять профессуру"… Мой ответ им не понравился».

…поэт Шелли вспоминал, что в пизанском доме Байрона видел не только собак, но также журавля, козла, обезьяну и кошек. — Не в Пизе, но в Равенне (письмо Томасу Пикоку, август 1821 г.). Впрочем, в Пизе без зверей тоже не обошлось: Байрон перевез туда девять лошадей, обезьяну, бульдога, мастифа, двух кошек, трех павлинов и целый гарем куриц.

…животные, которых Декарт считал простыми автоматами… — «Если бы существовали такие машины, которые имели бы органы и внешний вид обезьяны или какого-нибудь другого неразумного животного, то у нас не было бы никакого средства узнать, что они не той же природы, как и эти животные» («Рассуждение о методе», ч. 5; пер. Г. Слюсарева).

Джон Эллиотсон (1791–1868) — английский врач, френолог и месмерист.

…в Незер-Стоуи Кольриджу виделись дворцы и красавицы, пока его не разбудил человек из Порлока. — Не вполне так. Согласно вступлению к поэме «Кубла Хан, или Видение во сне» (1797), Сэмюель Кольридж (1772–1834) уснул под действием опиума, как раз когда читал о дворце помянутого хана (более известного под именем Хубилай). Во сне ему явилась поэма, и «человек из Порлока» (выражение это стало в английском языке крылатым как синоним надоеды, являющегося не вовремя) прервал ее записывание; час спустя, когда гость удалился, Кольридж уже не помнил ни одной строки.

Путешествие юного лорда Байрона в Албанию, описанное в «Паломничестве Чайлъд-Гаролъда»… — Байрон посетил Албанию в 1809 г.

Прекрасна ты, страна хребтов, пещер,Страна людей, как скалы, непокорных[81],Где крест поник, унижен калугер[82]И полумесяц на дорогах горныхГорит над лаврами средь кипарисов черных.

.Минуя Пинд, и воды Ахерузы,И главный город, он туда идет,Где Произвол надел на Вольность узы,Где лютый вождь Албанию гнетет[83],Поработив запуганный народ.Где лишь порой, неукротимо дики,Отряды горцев с каменных высотСвергаются, грозя дворцовой клике,И только золото спасает честь владыки[84].

.Не портят вида разные строенья.Янину скрыла ближних гор стена,Лишь там и здесь убогие селенья,Кой-где маячит хижина одна,А вон поляна горная видна,Пасутся козы, пастушок на круче.Простых забот вся жизнь его полна:Мечтает, спит, глядит, откуда тучи,Или в пещере ждет, чтоб минул дождь ревучий.

.Эпир прошли мы. Насмотревшись гор,Любуешься долинами устало.В такой нарядный, праздничный уборНигде весна земли не одевала.Но даже здесь красот смиренных мало.Вот шумно льется речка с крутизны,Над нею лес колеблет опахала,И тени пляшут в ней, раздроблены,Иль тихо спят в лучах торжественной луны.

За Томерит зашло светило дня,Лаос несется с бешеным напором[85],Ложится тьма, последний луч тесня,И, берегом сходя по крутогорам,Чайльд видит вдруг: подобно метеорам,Сверкают минареты за стеной.То Тепелена, людная, как форум,И говор, шум прислуги крепостной,И звон оружия доносит бриз ночной.

Минуя башню, где гарем священный,Из-под массивной арки у воротОн видит дом владыки ТепеленыИ перед ним толпящийся народ.Тиран в безумной роскоши живет:Снаружи крепость, а внутри палаты.И во дворе — разноплеменный сброд:Рабы и гости, евнухи, солдаты,И даже, среди них, «сантоны» — те, кто святы.

Вдоль стен, по кругу, сотни три коней,На каждом, под седлом, чепрак узорный.На галереях множество людей,И то ли вестовой или дозорный,Какой-нибудь татарин в шапке чернойВдруг на коня — и скачет из ворот.Смешались турок, грек, албанец горный,Приезжие с неведомых широт,А барабан меж тем ночную зорю бьет.

Вот шкипетар, он в юбке, дикий взор,Его ружье с насечкою богатой,Чалма, на платье золотой узор.Вот македонец — красный шарф трикратыВкруг пояса обмотан. Вот в косматойПапахе, с тяжкой саблею, дели,Грек, черный раб иль турок бородатый —Он соплеменник самого Али.Он не ответит вам. Он — власть, он — соль земли.

Те бродят, те полулежат, как гости,Следя за пестрой сменою картин.Там спорят, курят, там играют в кости.Тут молится Ислама важный сын.Албанец горд, идет, как властелин.Ораторствует грек, видавший много.Чу! С минарета кличет муэдзин.Напоминая правоверным строго:«Молитесь, Бог один! Нет Бога, кроме Бога!»

Как раз подходит рамазан, их пост.День летний бесконечен, но терпенье!Чуть смеркнется, с явленьем первых звезд,Берет Веселье в руки управленье.Еда — навалом, блюда — объеденье!Кто с галереи в залу не уйдет?Теперь из комнат крики, хохот, пенье,Снуют рабы и слуги взад-вперед,И каждый что-нибудь приносит иль берет.

Но женщин нет: пиры — мужское дело.А ей — гарем, надзор за нею строг.Пусть одному принадлежит всецело.Для клетки создал мусульманку Бог!Едва ступить ей можно за порог.Ласкает муж, да год за годом дети,И вот вам счастья женского залог!Рожать, кормить — что лучше есть на свете?А низменных страстей им незнакомы сети.

В обширной зале, где фонтан звенит,Где стены белым мрамором покрыты,Где все к усладам чувственным манит,Живет Али, разбойник именитый.Нет от его жестокости защиты.Но старчески почтенные чертыТак дружелюбно-мягки, так открыты,Полны такой сердечной доброты,Что черных дел за ним не заподозришь ты.

Кому, когда седая бородаМешала быть, как юноша, влюбленным?Мы любим, невзирая на года,Гафиз согласен в том с Анакреоном.Но на лице, годами заклейменном,Как тигра коготь, оставляет шрамПреступность, равнодушная к законам,Жестокость, равнодушная к слезам.Кто занял трон убийц — убийством правит сам.

Однако странник здесь найдет покой,Тут все ему в диковинку, все ново,Он отдохнет охотно день-другой.Но роскошь мусульманского алькова,Блеск, мишура — все опостылет снова,Все было б лучше, будь оно скромней.И Мир бежит от зрелища такого,И Наслажденье было бы полнейБез этой роскоши, без царственных затей.

В суровых добродетелях воспитан,Албанец твердо свой закон блюдет.Он горд и храбр, от пули не бежит он,Без жалоб трудный выдержит поход.Он — как гранит его родных высот.Храня к отчизне преданность сыновью,Своих друзей в беде не предаетИ, движим честью, мщеньем иль любовью,Берется за кинжал, чтоб смыть обиду кровью.

Среди албанцев прожил Чайльд немало.Он видел их в триумфе бранных дней,Видал и в час, когда он, жертва шквала,Спасался от бушующих зыбей.Душою черствый в час беды черствей,Но их сердца для страждущих открыты —Простые люди чтут своих гостей,И лишь у вас, утонченные бритты,Так часто не найдешь ни крова, ни защиты.

Описание битвы в конце главы должно вызвать в памяти строки из «Абидосской невесты» (1, IX):