Пентаграмма Осоавиахима - Владимир Сергеевич Березин

случайных школьников среди абитуры почти не было. К тому же в то время физика уходила как бы в тень химиков и биологов, мир рукоплескал этим ребятам. И хоть мы знали, что правда на нашей стороне, время физиков в почёте и мудрых и печальных улыбок героя из фильма «Девять дней одного года» кончалось.

Мы стояли в начале нового мира, ещё помня силу парткома и райкома, комсомольских собраний и советского воспитания. На самом деле мы были молоды и никакого гнёта, кроме безденежья, не ощущали. С деньгами было не всё так просто: те, кто уходил в бизнес, попадали в какой-то новый космический мир. Деньги валялись там под ногами. Скоро площадка перед факультетом была забита аспирантскими машинами, а среди них сиротливо стоял велосипед нашего инспектора курса.

Теперь мы встретились снова и вот уже сидели в студенческой столовой, которая стала куда более чистой и приличной. Официальная часть стремительно кончилась, и мы не менее стремительно напились.

Тогда мы пошли курить на лестницу, и вдруг Володя пихнул меня локтем в бок.

Снизу, из цокольного этажа, поднимался с сигареткой в зубах наш Васька.

Васька был легендой факультета. Говорили, что он как физик был сильнее, чем Бэтмен, но зарыл свой талант в землю. Занимался он сразу десятком задач, и у меня было подозрение, что на его результатах защитилось несколько докторских, не говоря уж о кандидатских. Потом он куда-то пропал, и мне казалось, что он должен был уехать. Но, зная Ваську, этого представить было нельзя. Нельзя было представить и того, что его засекретили: любой генерал сошёл бы с ума от его методов работы.

А вот сейчас Васька стоял с бутылкой пива перед нами. Будто и не было этих лет – он был всё тот же, в синем халате, но совершенно седой. Он пыхнул сигареткой и улыбнулся.

Время пошло вспять. Мы снова были вместе – это была старая идея идеального университета. Все мы ходили на школу юного физика и вместо танцев решали задачки из «Кванта». На этом и была построена особая связь между мальчишками. Я думаю, что нам здорово запудрили мозги в начале восьмидесятых наши учителя. Они, оглядываясь, приносили на семинары самиздат, который мы, школьники, глотали, как тогда появившуюся пепси-колу. Мы решали задачи по физике у костра, собравшись кружком вокруг наставника, будто апостолы вокруг Спасителя. Клянусь, мы так себя и ощущали. Наши учителя были бородаты и нечёсаны, но они понимали, что продолжатся в учениках, и не экономили времени. Мы действительно любили их больше истины. Их слово было закон, а эстетические оценки – непререкаемы.

А когда нам выдали дипломы, мы встали у начала новой страны, нового прекрасного мира. Я больше других таскался на митинги и даже вышел с рюкзаком из своего жилища, чтобы защищать Белый дом. Повсюду веяло какой-то свежестью, и казалось, что протяни руку – и удача затрепещет на ладони, как пойманная птичка. А потом пришла обида – и мы первым делом обиделись не на себя, а на наших бородатых учителей, которые по инерции ещё ходили с плакатами на площади. Ничего лучше, чем погрузиться в науку, нельзя было придумать – но мы разбрелись по жизни, отдавая дань разным соблазнам.

Идеальной школы не получилось – она существовала только в головах наших учителей, которых в семидесятые стукнуло по голове томиком Стругацких. Жизнь оказалась жёстче и не простила нам ничего: ни единой иллюзии, никакой нашей детской веры – ни в торную дорогу творчества, ни в добрых демократических царей, ни в нашу избранность.

Мы спустились с Васькой сначала в цокольный этаж, а потом в подвал. Тут было всё по-прежнему: так же змеились по потолку кабели и было так же пусто.

В лаборатории, как и раньше, было полно всякого хлама. Васька был как Пётр Первый: сам точил что-то на крохотном токарном станке, сам проектировал установку, сам проводил эксперименты и сам писал отчёты. Идеальный учёный ломоносовских времён. Или, скажем, петровских.

Но больше всего в васькиной лаборатории мне понравилась железная дверь рядом со шкафом. На ней было огромное колесо запирающего механизма, похожее на штурвал. Рядом кто-то нарисовал голую женщину, и я подозревал, что это творчество хозяина.

– А что там, дальше?

– Дальше – бомбоубежище. Я туда далеко забирался – кое-где видно, как метро ходит.

Залезть в метро – это была общая студенческая мечта, да только один Васька получил её в награду.

– И что там?

– Там – метро. Просто метро. Но в поезд всё равно не сядешь, ха. Да ничего там нет. Мусор только – нашёл гигантскую кучу слипшихся противогазов. Несколько тысяч, наверное. И больше ничего. Там ведь страшновато: резиновая оплётка на кабелях сгнила, ещё шарахнет – и никто не узнает, где могилка моя.

Мы расселись вокруг лабораторного стола, и Бэтмен достал откуда-то из складок своего плаща бутылку виски, очень большую и, очевидно, дорогую. Как Бэтмен её скрывал, я не понял, но на то он был и Бэтмен.

Васька достал лабораторную посуду, и Володя просто завыл от восторга. Пить из лабораторной посуды – это было стильно.

– Широко простирает химия руки свои в дела человеческие, – выдохнул Бэтмен. – Понеслось.

И понеслось.

– Студенческое братство неразменно на тысячи житейских мелочей, – процитировал Васька – и снова запыхал сигареткой. У него это довольно громко получалось, будто он каждый раз отсасывал из сигареты воздух, а потом с шумом размыкал губы. – Вот так-то!

Слово за слово, и разговор перешёл на научных фриков, а от них – к неизбежности мировых катастроф и экономическим потрясениям.

Вдруг Васька полез куда-то в угол, размотал клубок проводов, дёрнулся и про себя сказал: «Закон Ома суров, но справедлив». Что-то затрещало, мигнула уродливая машина, похожая на центрифугу, и загорелось несколько жидкокристаллических экранов.

– Сейчас вы все обалдеете.

– А это что? Обалдеть-то мы и так обалдели.

– Это астрологическая машина.

Володя утробно захохотал:

– Астрологическая? На торсионном двигателе!

– С нефритовым статором!

– С нефритовым ротором!

Васька посмотрел на нас весело, а потом спросил:

– Ну, кто первый?

Все захотели быть первыми, но повезло Володе. На него натянули шлем, похожий на противогаз и даже на расстоянии противно пахнущий дешёвой резиной.

Васька подвинулся к нему со странным прибором-пистолетом – я таких ещё не видел.

– Сначала надо взять кровь.

– Ха-ха. Я так и знал, что без крови не обойдётся. Может, тебе надо подписать что-то кровью?

– Подписать не надо, давай палец.

– Больно! А! И что? Кровь-то зачем?

– Мы определим код…

Это был какой-то пир духа. «Мы определим код»! Васька сейчас пародировал сразу всех научных фриков, что мы знали, – с их информационной памятью воды и определением судьбы по группе крови. Предложи нам сейчас для улучшения эксперимента выбежать в факультетский двор голышом, это бы прошло на ура. Мы влюбились в Ваську с его фриковой машиной. Жалко, далеко было первое апреля, а то я бы пробил сюжет у себя на телевидении. Васька меж тем объяснил:

– Знаешь, есть такие программки – «Узнай день своей смерти»? Их все презирают, но все в Сети на них кликают. Так везде: презирают, не верят, а кликают.

– Чё-то я не понял. А если мне скажут, что я умру завтра?

– Ты уже умер, в 1725 году, спасая матросов на Неве.

– Рылеев твоя фамилия, известно, что с тобой будет.

– А ты – Бериллий, и номер твой – четыре. Молчи уж.

Каждый из нас, захлёбываясь от смеха, читал своё прошлое и будущее на экране. Читали, однако, больше про себя, не раскрывая подробностей. Один я не стал испытывать судьбу, да Васька и не настаивал – только посмотрел, понимающе улыбнулся и снова запыхтел сигаретой.

Астрологическая машина была довольно кровожадной, но смягчала свои предсказания сакраментальными пожеланиями бросить курить или быть аккуратнее на дорогах.

Мы ржали как кони – и будто был снова восемьдесят девятый, когда мы обмывали синие ромбы с огромным гербом СССР в гранёных стаканах, украденных из столовой.

– Ну всё, ребята, вечер. У меня самое рабочее время, мне ещё десять серий сделать надо, – сказал вдруг Васька.

Мы почему-то мгновенно смирились с тем, что нас выпроваживают, и Васька добавил:

– К тому же сейчас режим сменится.

– Что, не выпустят?