Вадим Давыдов - Киммерийская крепость

— Я думала, ты шутил, когда говорил про эти… Глинки. А ты…

— Какие шутки?! Здесь была сельхозкомунна после гражданской, а в прошлом году завод переписал на себя территорию и постройки – под санаторий.

— Какой завод?!

— Наш. «Красный компрессор».

— А ты?

— А идея чья, по-твоему? — довольно улыбнулся Гурьев. — Проходи же!

Они оказались в комнате с высокими сводами, двумя узкими, почти под самый обрез потолка, окнами, уставленной старинной мебелью и обитую шёлковыми полосатыми обоями. В глубокой нише, отделённая тяжёлыми занавесями, находилась широченная, совершенно барская кровать, на столе стояли фрукты, икра, свечи и шампанское в бутылке, исходящей каплями от испускаемого льдом холода. Чуть в глубине стояла, крепко упираясь львиными лапами в паркет, большая, тускло отсвечивающая бронзой ванна, наполненная водой, над которой поднимался едва заметный парок.

Не выпуская её руки из своей, Гурьев шагнул к столу и, достав из кармана очередную диковину – зажигалку, зажёг свечи:

— Это сюрприз. Ну, и как тебе?

Ирина потрясла головой, словно прогоняя наваждение.

— А ванна зачем? — почему-то шёпотом спросила она.

— Я буду тебя купать, — тоже шёпотом проговорил Гурьев, беря её лицо в ладони, и Ирина увидела совсем близко его смеющиеся глаза.

Время остановилось. Обнявшись, они вместе летели в густую, жаркую, охватывающую их со всех сторон глубину, на дне которой было блаженство и исполнение всех желаний. Гурьев был осторожен, заботлив и нежен, — Ирина, обмирая от счастья в его руках, так странно, так восхитительно и так пугающе умелых, молила его: скорее же, скорее! И когда это случилось, волна ни с чем не сравнимой радости, щекочущей душу пузырьками бурлящего счастья, выросла и взорвалась в ней, и стон, вырвавшийся из самой глубины её существа, прозвучал для Гурьева слаще любой музыки на свете. Ирина, оторвавшись от земли, подчинялась и помогала ему, и сладкий восторг накрывал её с головой, заставляя умирать и рождаться снова и снова, — кажется, только затем, чтобы видеть его лицо, таять в его руках, вбирать его в себя, взлетая в сияющую высь и обрушиваясь в бездну.

Потом они лежали, не размыкая рук, и Гурьев ласкал Ирину, словно утешая, успокаивая, и невесомая тяжесть истомы прижимала Ирину к нему, и каждая её клеточка болела и пела от усталости и любви.

— Поцелуй меня, — тихо попросил Гурьев.

— Как?

— Как хочешь. Как тебе самой хочется, понимаешь? Ничего не бойся. Я тебя люблю.

Ирина, вначале несмело, а после – с каждым мгновением всё увереннее и увереннее, обнимая его и лаская, едва касаясь подушечками пальцев, скользила губами и языком по его тёплой, странно тонкой для юноши коже, под которой, кажется, гудел от сильного тока крови твёрдый и в то же самое время удивительно податливый панцирь мускулов и сухожилий. Дразня и баюкая, изнывая от благодарности и желания. И он снова любил её. И уже не было сил, и сказка чуть отступила, и Ирина прошептала, краснея чуть не до слёз:

— Гур, ты ужасный. Разве так можно?

— А как? — он приподнялся на локте, улыбнулся.

— Мне стыдно…

— Тебе не понравилось?

— О Боже… Я никогда не могла подумать…

— Глупая девочка, — он погладил Ирину по распущенным волосам. — Можно всё. Тебе и мне, нам вместе. Всё, что доставляет радость. Всё абсолютно. Я разрешаю.

— Гур. Я тебя люблю. Я же… некрасивая… Как только тебе со мной…

— Ты красивая, Ириша. Ты очень красивая. Ты прелесть, и я тебя люблю.

Ирина вдруг выскользнула из-под одеяла и, осторожно ступая босиком по паркету, подошла к трюмо с огромным, выше неё чуть не на две головы, зеркалу с тронутой временем амальгамой. Замерев, она вглядывалась в своё отражение, ища опору его словам. Прямые плечи, слишком, на её взгляд, узкие бёдра, длинные ноги, сильные, отличной формы, но совсем не такие полные, как ей бы хотелось. И живот слишком плоский. А грудь?! Ирина приподняв рукой волосы, горько вздохнула:

— Ты врёшь, чтобы меня утешить. Я знаю. Разве я красивая? Фигура – ну, совершенно никуда не годится, нос курносый, рот – от уха до уха! Ну, что это такое, в самом-то деле?! Вот бы… Любовь Орлова – помнишь, мы видели в театре? Вот кто красавица. А я?!

— И ты в ту же дудку, — Гурьев усмехнулся снисходительно, сел на кровати, сложив пятки по-турецки. Грация, с которой он это проделал, отозвалась щемящим чувством у Ирины под ложечкой. — Не понимаю, что в ней находят. Толстоногая девица с сусальным личиком, губками бантиком и глупо вытаращенными глазами. Пошлая открытка из прошлого века. Люби меня, как я тебя. Бр-р!

Гурьев так натурально передёрнул плечами, что Ирина рассмеялась и повернулась к нему лицом:

— Действительно я тебе больше нравлюсь?

— Действительно.

— А эта ваша Лариса Волкова…

— Кто?!

— Лариса. Как её там…

— Я не знаю, как её там, — широко улыбнулся Гурьев.

— Ты так сладко и складно врёшь, — Ирина вздохнула. — Но так хочется верить.

— Надо подкрепиться, Ириша. До утра ещё долго.

— Нас скоро отсюда выгонят?

— Никогда. Пока мы не уйдём сами.

— Гур! Как тебе удаётся?! Вот так?

— Это моя страна. Я здесь хозяин. Я хочу любить тебя на шёлковых простынях, во дворце вельможи и чародея, есть фрукты и пить вино, — и я буду это делать. Я же не собираюсь заграбастать себе это насовсем, навсегда. Но это моё, и никто не посмеет мне мешать. Понимаешь?

— Боже мой, Боже мой! Господи, Гур, если бы ты знал! Если бы ты только знал…

— Я знаю. Идём за стол, шампанское нагревается почём зря.

— Я боюсь.

— Кого? Брюса?!

Ирина улыбнулась вздрагивающими губами. Ну и пусть, подумала она. Ну и пусть. Что будет – то будет. Всё пустяки. Единственное, что важно – вот это. Здесь и сейчас.

Ленинград. Апрель 1928

Гурьев сохранил об этом городе, в общем, приятные воспоминания – Питер его детства, времени, когда Гур уже начал отчётливо осознавать себя, был всё еще великолепной имперской столицей. Но – лишь неустанной заботе Нисиро они с мамой и дедом обязаны были тому, что уехали буквально накануне превращения северной Пальмиры в холодную, голодную и жуткую «колыбель революции», переполненную агентами «чеки», рыскавшими в поисках контрреволюционных заговоров и перетряхивавшими чуть ли не каждый закуток в поисках недограбленного.

Теперь бывшая столица Государства Российского была иной. На улицах больше не звучало перекатывающееся эхо винтовочно-револьверной канонады, дома не таращили на белый свет выбитые окна и сожженные подъезды. Медный Всадник стоял на месте, Зимний приобрел почти досоветский вид, ростральные колонны на Стрелке Васильевского острова больше не казались осколком погибшего Рима посреди варварской пустыни; набережная Грибоедовского канала была полна книжных развалов, — все, как прежде, как тогда, когда Гура, совсем еще кроху, водил гулять по городу дед.

Гур вспоминал этот город, и снова начинал любить величавую поступь мостов и прибрежное кружево дворцовых ансамблей над Невой. НЭП, слегка подкормивший и приодевший распятую страну, преобразил и бывшую столицу. Как в любом другом крупном европейском городе, как в Москве, здесь можно было теперь в самых неожиданных местах встретить самые неожиданные вещи. Наверное, так выглядел когда-то Рим в годы недолгих передышек между набегами дикарей. И тот же воздух, воздух с горьким привкусом проходящей свободы, гибельно-манящим ароматом последней империи, запахом мраморной пыли, водорослей, разогретого металла, еды, пряностей и благовоний – и кровавое зарево заката на горизонте, последние судорожные сполохи жизни перед окончательной гибелью.

Уже остались позади и первые экзамены, и производственная практика, которую Гурьев прошёл на том самом «Красном компрессоре». Кто над кем шефствует, это ещё нужно разобраться, думала с улыбкой Ирина, здороваясь с сотрудниками заводоуправления, которые раскланивались с ней у проходной, где она ждала Гурьева, — едва ли не каждый день. Последние несколько месяцев они встречались совершенно открыто. И это странным образом никого не волновало. Кажется, даже напротив. Право Гурьева решать, что верно и что нет, не оспаривалось в школе никем. И, вероятно, уже довольно давно. Ирина понимала теперь: так будет всегда и везде. Почему, она не знала. Думать об этом у неё получалось плохо.

Ирина долго не решалась ни в чём признаваться родителям. А когда призналась, получился скандал. Ну, конечно же, очень интеллигентный по форме скандал – без визга и воплей, хлопанья дверьми и битья посуды. Но – скандал. Скандал, который продолжался до первого появления Гурьева. Ирина до сих пор не могла понять, как удалось ему уговорить её прийти с ним вместе домой. Уговорил ведь! Произошло это после того, как Ирина, зарёванная, примчалась к Гурьеву. Открыла ей Ольга Ильинична. Гурьевы жили на самом настоящем чердаке, но зато – совершенно отдельном. Никаких соседей, никаких посторонних глаз.