Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов
Хохлов слушал.
К концу двадцати минут — взгляд его изменился. Раньше он смотрел на Симонова — как смотрят на упрямого подчинённого. Сейчас — как на человека, у которого есть голова. Это была — другая оптика.
— Симонов. — сказал Хохлов наконец. — Вы мне это раньше говорили?
— Говорил. Не так подробно.
— Почему не подробно?
— Потому что — короткие приёмы у вас. По службе.
— А — вне службы?
— Вне службы — мы с вами не пересекаемся, товарищ полковник.
Хохлов помолчал.
— С завтрашнего дня — пересекаемся. Раз в неделю — у меня в избе, вечером. Без формы. Чай.
— Так точно.
Хохлов обернулся ко мне.
— Майор. Это — ваш метод?
— Один из.
— Это — простой метод.
— Все методы простые. Сложно — их применять.
Хохлов кивнул. Это было — первое полное согласие за наши девять дней.
Метод — приживался.
Я был — доволен.
Но — в голове — оставалась Большая Лука.
Огурцов уехал из дивизии Хохлова на третий день — мы условились, что он едет в дивизию Бабкина и там пробудет три дня, чтобы наладить связь с местным старшиной (это была его собственная инициатива — иметь «своего» в каждой дивизии, к которой я приезжал). Он вернулся через четыре дня. Когда я его увидел в палатке у себя — он что-то достал из вещмешка. Маленькое.
— Серёж.
— Да.
— Я — это нашёл.
Это была — вторая варежка. Парная к той, что я держал в руке в Большой Луке.
— Сёма. Откуда?
— Я заехал в Большую Луку на обратном пути. Прошёлся ещё раз. Под крыльцом нашёл — между ступенями. Видимо, там и забыли.
Я смотрел на варежку.
— Сёма. Зачем?
— Не знаю. Парные. Не должны быть врозь.
Я взял варежку. Положил рядом с ботинком на тумбочке. Теперь там было — три предмета: ботинок, варежка из той избы, варежка из-под крыльца. Маленький инвентарь чужой жизни.
— Сёма.
— Да.
— Ты что — едешь туда специально.
— Не специально. По дороге. Я не могу мимо — ехать.
— Я тоже не мог.
— Знаю.
Огурцов сел рядом со мной на койке.
— Серёж. Я знаю — что мы — старики становимся.
— В каком смысле?
— Я раньше — двигался дальше. Не возвращался. Сейчас — возвращаюсь, чтобы найти варежку. Это — старость.
— Это не старость.
— А что?
— Это — то, что в нас уже не может пройти мимо.
— Это и есть старость.
— Может, и старость.
Огурцов кивнул.
— Серёж.
— Да.
— Я тебе — никогда не говорил одну вещь.
— Слушаю.
— Я тебя — люблю как брата. Я не говорил, потому что — слова такие в деревне не носят. Сейчас — говорю. Чтобы было — сказано.
Я смотрел на него.
Огурцов не плакал — но в глазах было то же, что в Большой Луке. Тяжесть, которая в нём созревала с двадцать восьми месяцев войны.
— Сёма.
— Да.
— Я тоже.
— Знаю.
— Я не сказал — потому что — слова такие у нас в той жизни тоже не носят.
— У всех мужиков одинаково.
— Одинаково.
Помолчали.
— Сёма. Сейчас — у нас сказано.
— Сказано. И — я больше этого слова не повторю. Сегодня — нужно было.
— Один раз — достаточно.
— Один раз — достаточно.
Я кивнул.
Огурцов лёг на свою койку. Закрыл глаза. Я — на свою.
В палатке — было тихо. Снаружи — гудел тыловой механизм фронта: грузовики, голоса, артиллерия далеко.
Большая Лука была — в нас обоих.
И — та самая короткая фраза «как брата» — тоже была.
Это были два события за один вечер, и оба — поворот.
Я писал Коневу отчёт. Не только по дивизиям, а и про то, что увидел в Большой Луке. Не как лирика — как — необходимое.
'Товарищ генерал армии. По дивизиям — отчёт прилагаю. Бабкин — будет работать на правилах, если уберём Долгушина. Хохлов — сговорчивее, чем казался, но требует регулярной работы. Кузьмин — рекомендую снять.
И — отдельно. По дороге между дивизиями я проехал через село Большая Лука Полтавской области. Деревня — вся вывезена, по моим данным, в конце сентября. На столах — недоеденная пища. На крыльцах — детские вещи, оставленные при выводе. Это — освобождённая нами территория, и это — то, ради чего мы воюем. Я считаю важным, чтобы офицеры штаба фронта это знали — не как военную статистику, а как факт.
С. Ларин.'
Конев ответил через день.
«Майор. Получил. Села пройду сам — поеду в район Большой Луки на этой неделе. Спасибо за то, что обратили внимание. И. Конев.»
Конев поехал. Я этого не видел — был у Хохлова. Но Зыкин потом мне рассказал — он сопровождал командующего. Конев в Большой Луке простоял два часа. Прошёл всю деревню. На крыльце той избы, где был детский ботинок, — остановился, постоял минут пятнадцать. Не сказал ничего. Потом — уехал.
Через два дня — по фронту прошёл его приказ. Не оперативный — другой. Каждой дивизии — выделить из тылового запаса людей и средств для обустройства освобождённых сёл, в которые возвращаются жители. Это была — мелочь в общем масштабе, но — это было то, чего раньше не делали систематически. Конев сделал это в мобильной форме, и фронт — выполнил.
Я смотрел на приказ. Огурцов — рядом.
— Серёж.
— Да.
— Ботинок — сделал.
— Сделал.
— Не «арифметика».
— Не арифметика.
— Это — твой счёт.
— Это — мой счёт.
Огурцов кивнул.
— Тогда — мы работаем. Дальше.
— Дальше.
Двадцать восьмого октября я перевёлся к Иваньковскому — на короткое.
Иваньковский ждал. Принял, как родного. Они выходили на исходные для форсирования Днепра — это шло на Правобережье.
— Серёжа.
— Иваньковский.
— Через неделю — форсируем.
— Знаю.
— Ты — со мной?
— На форсировании — да. Конев пустит, если попрошу.
— Попроси. У меня — там тяжело будет, и я хочу — рядом.
— Попрошу.
Мы сидели у него в штабной избе — у него теперь была изба, не палатка. Иваньковский вышел в звание полковника — за Курск ему дали по линии гвардейских частей.
— Серёж. Расскажи — как у тебя в штабе.
Я думал.
— Иваньковский. У меня в штабе — другая работа. Не в дивизиях. Я скучаю.
— По чему?
— По тому, что вижу человека в лицо. В штабе — карта на столе, цифры, дивизии как номера. Конев работает с этим
