Сайберия - Владимир Сергеевич Василенко

вообще много чего есть, я просто ещё не исследовал толком.

С другой стороны, обидно видеть такую красоту в запустении. Особняк-то ещё вполне крепкий, и расположен удачно, и территория довольно большая. Думаю, даже в таком состоянии он должен стоить весьма дорого. Называть конкретные суммы я пока не рискнул бы, потому что плохо ориентируюсь в местных ценах. Но, думаю, цифры должны быть пятизначные.

Впрочем, продавать дом я точно не буду, это я решил твёрдо. Всё-таки какое-никакое, а родовое имение. Да и если бы захотел — сделать это проблематично. Я и сам пока здесь на птичьих правах. Нужно закрепляться, пускать корни, обзаводиться нужными связями. В идеале — добиться, чтобы меня официально признали наследником Василевского.

Но сейчас, когда Аскольд мёртв, это задача крайне непростая. Чем больше я о ней задумывался, тем тревожнее становилось. Если кто-то достаточно влиятельный и зубастый, узнав о смерти Василевского, решит отжать этот дом — то я, по большому счёту, ничего не смогу сделать.

Шурша опавшей листвой, я прошёлся по тропинке вокруг усадьбы, разглядывая заколоченные крест-накрест двери и закрытые дощатыми щитами окна на первом этаже. Судя по состоянию досок, главное здание было законсервировано много лет. Сами стены тоже уже покрылись пятнами от влаги, кое-где даже начали обрастать мхом. Но трещин не было, стёкла в окнах тоже были целы, хотя и запылились так, что сквозь них сложно было что-то рассмотреть.

За поворотом тропинки, в окружении высоких кустов мне открылась заросшая вьюном скульптура в древнегреческом стиле. Изготовленная из цельного куска светлого мрамора изящная женская фигура поднималась, раскинув руки, из лопнувшей скорлупы яйца. Её двойной спиралью обвивали две длинные змеи, головы которых замерли, повернутые в сторону её лица. За спиной полуобнажённой женщины развернулись изящные ангельские крылья, у подножия была установлена глубокая линзовидная чаша — похоже, для небольшого фонтанчика.

— Красиво, правда?

Я встрепенулся, оборачиваясь на звук голоса.

Рада, стоящая чуть позади меня, полускрытая ветвями кустарника, виновато улыбнулась.

— Извини, Богдан, я не хотела тебя напугать.

— Да я просто… Задумался. Не слышал, как ты подошла.

Всё-таки к Аспекту Зверя, дающему обострённый слух, быстро привыкаешь. Без него будто глухой. Кстати, если уж эта способность пропадает после того, как развеешь Аспект — выходит, она чисто магическая? Так может, её можно как-то перенести и в мой базовый арсенал?

Ещё одна зарубка на память. Где только столько времени найти на все эти эксперименты…

Рада тем временем подошла ближе, тоже разглядывая статую.

— Папенька говорит, что это здесь поставили по велению старого князя, хозяина дома. И это как-то связано с родовым Даром Василевских. Только я, сколько ни гляжу — не могу понять, причем здесь целительство. Змеи какие-то, крылья…

Я и сам задумался над этим. Символика была какая-то знакомая, причем по знаниям из прошлой жизни. Вспомнились рисунки со змеёй, обивающей чашу. Это точно символ медицины. Но, кажется, и крылья где-то тоже были… Вот бывает так — догадка близка, но вьётся где-то рядом, и не успокоишься, пока не ухватишь…

— А, понял! Это же отсылка к Кадуцею.

— К кому?

— Посох такой. На навершии у него крылья, а по древку две змеи обвивают. В каких-то древнегреческих легендах был. Часто используется как символ медицины. Ну, а здесь скульптор просто изобразил его своеобразно. Как живое существо.

— Хм… — Рада снова с интересом взглянула на статую и даже, подойдя, сорвала несколько стеблей, очищая её от уже пожухшего вьюна.

Я украдкой наблюдал за ней. Для того, чтобы видеть скрытый в ней Дар, мне даже не приходилось напрягаться — настолько он был явный и мощный. И непохожий ни на что из виденного мной ранее. Ни тонкого тела из эдры, повторяющего силуэт носителя, ни Узлов в нём. Больше похоже на что-то живое, шевелящееся, но стиснутое, зажатое в этом хрупком теле, будто в тесной клетке.

Набравшись смелости, я даже мысленно потянулся к нему, попробовал перенять Аспект. Но ничего не вышло. Зато в ответ я получил такую ментальную оплеуху, что в глазах потемнело. Пошатнулся, потеряв равновесие, и едва устоял на ногах.

Рада встрепенулась, оглядываясь на меня.

— Что с тобой?

— Ничего-ничего… Нездоровится немного.

— Да на тебе ведь лица нет! Бледный, как мел…

Девушка подбежала и коснулась моего лица кончиками пальцев, обеспокоенно заглядывая в глаза.

Ух, ну и глазищи у неё. Утопиться можно. Красавица она всё-таки. Но красота эта одновременно какая-то… пугающая. Будто откуда-то из глубины этих зрачков на тебя смотрит кто-то ещё. Не то, чтобы недобрый, но… Чужой. Нет, чуждый.

— Может, тебе воды принести? Или отвару? — спросила Рада, выводя меня из оцепенения.

— Да не надо, прошло уже всё. А Демьян-то дома?

— Нет, он с утра ушёл.

— Не знаешь, куда?

— Вроде бы на лесопилку, к Захаровым. Он часто туда ходит, когда в городе. Или на Мухин бугор, на склады. Или на железную дорогу, вагоны разгружать.

— Похвально. Никакой работы не чурается.

— Угу. Но тяжко ему в городе. Не его это всё, — вздохнула девушка и заметно погрустнела. — А в лес надолго ему уже нельзя… Из-за меня.

Похоже, мы коснулись больной темы. Чтобы немного развеселить собеседницу, я предложил прогуляться вокруг дома. Она охотно согласилась.

— А тебе не скучно здесь? — спросил я. — Демьян-то тоже целыми днями пропадает где-то, а ты всё время одна в четырёх стенах…

— Так ведь не всегда так. Сейчас мне уже лучше, так что на днях в город опять начну выходить. А там и учёба скоро начнётся.

— А где учишься?

— В Марьинской женской гимназии. Это тут, недалеко.

— А когда Демьян уезжает надолго, ты что же, одна остаёшься?

— Нет, конечно. Я тогда переезжаю к тёте Анфисе. Это тоже недалеко, через три дома от нас. Видел, может, вывеску булочной? Здоровенный такой крендель, из дерева вырезанный? Это как раз папенька его делал. Они с Анфисой давно дружат. Я ей тоже по хозяйству помогаю, и в пекарне. И с ребятами её вожусь. Они помладше меня. Стёпке одиннадцать, а Марье восьмой годок пошёл.

Рада, кажется, истосковалась за лето по живому общению, и рассказывала охотно, подробно. Мне нравилось слушать её голос — чистый, мягкий, мелодичный. Интересно было бы послушать, как она поёт.

— Дружат, говоришь… А муж у этой Анфисы есть?

— Она овдовела, когда Марье два годика было. Тяжко ей тогда пришлось. Пекарней и