Вадим Давыдов - Киммерийская крепость

— Извините. Я Гурьев. Сын Ольги Ильиничны и Кирилла Воиновича. Несомненно, вы помните, Анна Васильевна.

— Боже мой, — Тимирёва обессиленно уронила руки на колени и беспомощно посмотрела на Гурьева. — Боже мой! Не может быть! Как же… Что же это такое?

— Это? Это игра, — Гурьев стёр улыбку с лица, да так быстро, что Тимирёва невольно вздрогнула. — Теперь самая последняя и по-настоящему плохая новость. Всеволод Константинович погиб два месяца назад.

— Что?! О, Господи…

— Это тёмная история, и я, к сожалению, совершенно не располагаю ресурсами для полноценного расследования. Официальное следствие, разумеется, уже определило стрелочников и благополучно закрылось. А догадки к делу не пришьёшь. Вот такая картина, Анна Васильевна. За всё приходится платить.

— Боже мой, Боже мой. Севочка… Боже мой.

Отвечать на это Гурьев не стал. Вздохнув, он поднялся, вернулся к столу и поднял трубку телефонного аппарата:

— Сестру-хозяйку пригласите, пожалуйста. Благодарю вас.

Прошло около четырёх часов, прежде чем Анна Васильевна вернулась в более или менее нормальное состояние духа. Гурьев нашёл, что после оздоровительных процедур и обеда, а также в новой одежде, куда более ей соответствующей, Анна Васильевна выглядит намного лучше, о чём и не преминул ей сообщить. Тимирёва чуть улыбнулась:

— Спасибо, Яков Кириллович. Я готова вас выслушать. Вы позволите вам задавать какие-то вопросы или…

— В основном – «или», Анна Васильевна. Пока что. Постепенно вы обо всём – ну, не обо всём, но о многом – узнаете. Давайте сначала уладим формальности.

Гурьев протянул Тимирёвой бланк Секретариата ЦК ВКП (б), на котором был следующий текст:

«Я, гр-ка Книпер-Тимирёва (Колчак) Анна Васильевна, настоящим даю согласие добровольно участвовать в работе над проектом „Параллель-19“. Об ответственности за разглашение сведений закрытого характера мне даны разъяснения. С подлинным верно.

Дата

Подпись

Утверждаю: Секретарь ЦК ВКП(б) Городецкий А.А.»

— Это что же? Опыты какие-то? — Тимирёва сделала не очень удачную попытку изобразить ироническую усмешку.

— Не совсем, Анна Васильевна. У нас есть два варианта. Вариант первый. Вы подписываете бумагу, я вам объясняю дальше. Вариант второй: вы отказываетесь. Остаётесь здесь, в санатории, проходите курс лечения. Примерно через месяц получаете новые документы, совершенно чистые, а прежняя Анна Васильевна умирает от сердечной недостаточности. Вы же отправляетесь к Оде. Неволить вас я не стану, как вы понимаете.

— Такой выбор предоставляется всем? — после некоторого молчания спросила Тимирёва.

— В том или ином виде – да. Если мне и нужны невольники, то исключительно – невольники чести, Анна Васильевна. Делать наше дело возможно только на добровольной основе, понимая, что в случае неудачи мы все – покойники.

— А в случае удачи?

— В случае удачи – скорее всего, тоже, — улыбнулся Гурьев. — Но зато – с чувством глубочайшего морального удовлетворения. Так как, Анна Васильевна? Подпишете?

— Как же я могу подписать то, не знаю что, Яков Кириллович?

— Так ведь в этом-то весь фокус и состоит, Анна Васильевна. Всё решают личные взаимоотношения и доверие. Я вам достаточно зелёных семафоров расставил, разве нет?

— Это вы вытащили Одю?

— Это счастливая случайность, Анна Васильевна. Узнай мы днём позже – всё.

— О, Боже…

— Такое время, Анна Васильевна. Другого у меня для вас нет. И для себя нет. Я понимаю, что вы страшно устали и всё, чего вам хочется – это покоя. Но покоя у меня для вас тоже нет. Ведь даже уехав отсюда, вы желанного покоя не обретёте. Не так ли?

— Да, — горько вздохнула Тимирёва. — Не знаю, понимаете ли вы сами, как глубоко и ужасно вы правы в своих словах…

— Понимаю. Именно поэтому предлагаю вам то, что предлагаю. У вас ведь уже появилось ощущение, смутное такое пока, что я – это он и есть? А?

— Появилось, — подтвердила Анна Васильевна, с удивлением разглядывая Гурьева. — Это ведь совершенно невероятно, Яков Кириллович. И невозможно. Как же так?! Вы – и эти…

— Но ощущение-то? Оно ведь никуда не девается?

— Яков Кириллович…

— Вот вы ему и следуйте. Это очень-очень правильное ощущение. А подробности мы сейчас кое-какие выясним. Вы когда-нибудь видели, как из отвратительной, волосатой гусеницы, а потом – не менее отвратительной, похожей на сушёного таракана куколки, — вдруг начинает выбираться на свет ошеломляющей красоты бабочка? Вот наш проект – это и есть и гусеница, и куколка.

Тимирёва некоторое время сидела молча. Потом, ещё раз взглянув на бланк, проговорила:

— Дайте ручку, что ли, Яков Кириллович.

Гурьев с готовностью протянул ей «Монблан». Удивлённо посмотрев на невиданный прежде прибор, Анна Васильевна осторожно поставила свою подпись на бумаге.

— Отлично, — Гурьев кивнул и быстро спрятал бланк в папку. — А теперь – те самые сведения, об ответственности за разглашение которых и так далее. Мы, Анна Васильевна, задумали грандиозное кино. С участием множества реальных действующих лиц – далеко не только актёров. Эпохальное полотно, совершенно невиданное по размаху, масштабу, охвату и реализму исполнения. Кино это уже снимается несколько лет, причём как на территории СССР, так и за его пределами. Декорации дорогие – просто кошмар. А главное, то, что это кино, никто не догадывается. Все думают, что это взаправду, что обеспечивает прямо-таки душераздирающий реализм отдельных сцен и целых частей с эпизодами. Причём иногда и сценарий приходится по мере развития сюжета переписывать. Но мы пока справляемся. Я понятно объясняю, Анна Васильевна?

— Пока да. А кто это – «мы»?

— Мы – это мы. Вы. Я. Одя. Товарищ секретарь ЦК Городецкий. Товарищ Сталин – тоже. Представляете?

— Смутно, — вздохнула Тимирёва. — А почему – девятнадцать?

— Очень просто. В инициативную сценарно-административную группу входило на начальном этапе всего девятнадцать человек.

— Невозможно.

— Нет ничего невозможного, Анна Васильевна. Нужны только правильные инструменты.

— Господи, Яша… Простите, Яков Кириллович…

— Ничего, ничего, — Гурьев улыбнулся и накрыл ладонью руку Тимирёвой. — Мне даже приятно, в какой-то степени. Я ведь вас прекрасно помню, Анна Васильевна. И никогда не забывал того, что вы сделали для мамы. Просто тогда я ещё был совсем мальчишка и практически ничего не мог. Ну, а теперь – вот, кое-что.

— Я слышала о том, что Ольга Ильинична погибла. Как ужасно. Я тоже её отлично помню. И вас. А что же Николай Петрович?

— Николая Петровича тоже больше нет. Но он умер, как подобает настоящему воину, каким он и оставался всю жизнь.

— Яшенька. А вы – не боитесь?

— Чего, Анна Васильевна?

— Что товарищ Сталин вам помешает ваше замечательное кино снимать.

— Да, — Гурьев покладисто кивнул. — Он такой. Он может. Чрезвычайно въедливый старик, и ужасно хитрый. Но я его ни капельки не боюсь, а он не боится меня. Потому что я ничуть не менее въедливый и ничуть не менее хитрый. И я знаю о том, что он хитрый и въедливый, и он обо мне это знает. А я знаю, что он знает, потому что он думает, что он – всё равно самый хитрый и самый въедливый. А он не знает, что я знаю, что он так думает, и поэтому думает, что он – самый въедливый и самый хитрый. Понимаете, Анна Васильевна?

— Как-то несерьёзно у вас это всё выходит, Яшенька, — жалобно проговорила Тимирёва.

— Так это же изумительно, — просиял Гурьев. — Недаром ведь Бальзак назвал всё это комедией. И потом, — когда смеёшься, перестаёшь бояться. Вы за собой не замечали, Анна Васильевна?

— Ну, просто Бог знает, что такое… Зачем я вам понадобилась, Яшенька?

— Мне нужны все люди, Анна Васильевна. Проблема в том, что не до всех я в состоянии дотянуться. Но тех, до кого в состоянии, я уже не отпускаю. Хватка у меня бульдожья, уж можете мне поверить. А занятие я вам придумаю, и гораздо быстрее, чем вы предполагаете. Ну, вот прямо сейчас.

Гурьев достал из кармана пиджака фотографию и положил перед Тимирёвой:

— Можете мне сказать, кто это, Анна Васильевна?

Тимирёва долго рассматривала фото, прежде чем подняла глаза на Гурьева:

— Что это за снимок, Яшенька? Это… Это же невозможно!

— Вы не ответили на мой вопрос. Вы знаете, кто это?

— Вы знаете это наверняка не хуже меня, — выпрямилась Тимирёва. — Яков Кириллович! Я не понимаю…

— Вы тоже убеждены, что на снимке – именно та самая женщина, которую мы оба подразумеваем?

— Да.

— А вот на это теперь взгляните, — Гурьев положил рядом с первым фото второе, запечатлевшее Дашу и слегка – совсем чуть-чуть – отретушированное для вящего сходства. Правда, на этом снимке Даша была в школьном платье.