Парагвайский вариант. Часть 3 - Олег Воля
— Садовник ночью осматривает территорию?
— Нет. По крайней мере, Шимка о таком не слышал. Собак считается достаточно. Они довольно злые.
— Понятно. Что с тёмными делишками судьи?
— Компромата много, но всё — на уровне слухов. «Все знают», но доказательств никаких.
— Мне не нужны доказательства, — перебил Солано. — Мне нужна грязь. Отвратительная. Гнусная. Мерзкая. Такая, чтобы любой, кто прочтёт, ужаснулся моральной бездне, в которой пребывал покойный. Что там?
Мордехай прокашлялся.
— В бытность судьёй в Хакенсаке, когда судья был помоложе, он неоднократно склонял юных и невинных девушек к близости. В основном родственниц лиц, попавших в жернова судебной системы.
Анну передёрнуло, когда она переводила эту фразу на испанский.
— Но это что касается его личных грехов. Деньги он, конечно, вымогал у мужчин. Есть несколько эпизодов из Хакенсака. Но вас, мистер Дебс, скорее всего, интересует Патерсон. Так?
— Разумеется.
— Ну так вот. Ваш случай совершенно типичен для Патерсона. Здесь при Уитли ещё ни одно дело о банкротстве не было рассмотрено честно. Уитли назначает одних и тех же управляющих на все предприятия-банкроты. И все они оформляют заниженные оценки стоимости активов. Потом следует такой же фиктивный аукцион. Эту схему называют «свой человек». Есть и другие схемы. Например «любимчик». По закону, если должник перед банкротством отдал долги одному кредитору, эта сделка должна быть аннулирована, а деньги возвращены в «общий котёл» для раздела на всех. Но Уитли легко может отказаться аннулировать выплату, и «любимчик» остаётся с деньгами и, разумеется, делится с судьёй.
Говард хмыкнул от удивления, но промолчал.
— Иногда банкроты совершают фиктивную продажу имущества, чтобы кредиторы не могли его забрать, — продолжал Мордехай Розенблюм. — Суд по идее должен вернуть это имущество обратно в конкурсную массу. Но если с судьёй договориться, то имущество остаётся в руках банкрота, кредиторы не могут до него добраться. А Уитли получает свою долю. И самое банальное — это затягивание дела. Если подмазать судью, то он может до бесконечности переносить заседания и тянуть время. На все эти грязные приёмы у меня есть конкретные примеры. Но повторюсь: без надёжных улик и доказательств. Только слова людей, потерявших свои деньги на таких схемах.
— Мне этого достаточно, — улыбнулся Солано. — Что с образцом почерка?
— Увы, — развёл руками Розенблюм. — У меня есть две бумаги с его подписью. Но сами тексты пишут секретари и прочие работники канцелярии. Возможно, личные письма содержат то, что вам надо, но я не имел возможности до них добраться.
— А вот это, конечно, скверно, — нахмурился Солано.
— Дорогой, а зачем тебе почерк судьи? — спросила Анна, интуитивно чувствуя, что её это касается напрямую.
— Мне нужна предсмертная записка Уитли, — раскрыл Солано часть своего замысла перед собравшимися. — Он должен уйти в мир иной, раскаявшись в содеянном и перечислив всех, кто грешен так же, как и он сам. Разумеется, там будет и Эблерс.
— Это, конечно, станет бомбой для газетчиков, но разве это как-то поможет вернуть завод Кольта? — усомнился Говард.
— Если станет бомбой — то не поможет. Но вот если это письмо будет висеть над Эблерсом как дамоклов меч, то он станет куда сговорчивее.
— Шантаж, — нахмурился Говард.
— Он самый, — усмехнулся Солано. — И не только Эблерса, а всего бомонда Патерсона. На столе у покойного найдут копию предсмертной записки и несколько копировальных бумаг. Оригинал исчезнет. Но нигде не всплывёт. Как вы думаете, Иеремия, будет ли следствие по делу смерти судьи? Или власти постараются историю замять?
Говард погрузился в размышления.
— Официально смерть, скорее всего, призна́ют самоубийством, — наконец выдал он итог своих размышлений. — Но на уровне частного расследования искать будут. У судьи наверняка есть влиятельные друзья. И с виновником могут разобраться вне юридического поля.
— Тогда письмо попадёт в прессу, — улыбнулся Солано.
— Объявят фальшивкой.
— Журналисты будут проверять, и факты из раскаяния судьи подтвердятся. Разве это друзьям судьи нужно?
Говард пожал плечами.
— Мы вступаем на поле предположений. Никто не знает, как отреагируют люди, облечённые властью и связанные нечистыми поступками.
— Ну а что ты предлагаешь?
— Уберите из письма всех, кроме Эблерса. Тогда друзья судьи не будут тревожиться за себя. А на Эблерса им, скорее всего, наплевать.
— Но это будет выглядеть неправдоподобно.
— Зато для вас, мистер Дебс, менее рискованно.
Солано поскрёб подбородок и согласился.
— Вы правы Иеремия. Действительно. Зачем умножать число недоброжелателей. Но остаётся проблема с образцом рукописи. Без готового письма мы не можем идти на дело.
— Почему? — подала голос Анна. — Я могу пойти с тобой и написать его прямо в кабинете судьи. Там наверняка будут нужные бумаги.
Солано уставился на неё — как Пигмалион на Галатею.
— Это опасно.
— Рядом с тобой — нет.
Мордехай расплылся в улыбке умиления, а Говард, наоборот, округлил глаза от изумления.
— Всё может пойти не по плану, — продолжил аргументировать Солано. — Я, конечно, рассчитываю на бесшумное проникновение и акцию. Но могут появиться свидетели. И ты наверняка понимаешь, чем это кончится.
Анна пожала плечами.
— Ну, такова судьба. Никто не в силах её избежать.
— Фаталистка, — усмехнулся Солано и побарабанил пальцами по столу. — Но это действительно всё упрощает. Надо только тихо проникнуть в дом и потом тихо уйти, не оставив явных следов.
— А как с собаками быть? — спросил Фелипе, который, вообще-то, собак не любил.
— Мясо, пропитанное лауданумом, их усыпит на несколько часов.
— А в дом как проникнуть, если он заперт? И куда там идти?
Вместо ответа Солано обратился к Розенблюму:
— Мордехай, у тебя есть план дома?
— Увы, — развёл руками еврей. — Я сам был в этом коттедже. Представился коммивояжёром и предлагал экономке наши вешалки. У меня их, кстати, купили. Но осмотреть весь дом я не мог. Так что не могу нарисовать схему далее гостиной.
— Возвращайся в Патерсон и постарайся разыскать кого-то из рабочих, кто
