Борис Толчинский - Боги выбирают сильных

Но она была сильным человеком — и с некоторых пор признавала за другими право быть такими же сильными. «Я не могу решать за всех, я не могу всегда спасать других, кто сам себя спасти не может. Спасения достоин только тот, кто сам себя спасает, кто понимает мир и свое место в мире. Об этом говорили риши. Я верю, я надеюсь, он сам себя спасет. А если нет, то так тому и быть!».

Она была фаталисткой действия… и она не сделала ничего.

София молчала и неотрывно смотрела в лицо неизбежного правителя Империи, но ей казалось, что видит она совсем другого человека, того единственного на целом свете, который сумел понять, простить ее и мягко подтолкнуть к новой жизни…

Тот человек недаром назывался богом.

Интерлюдия пятая,

в которой снова происходит чудо…

Из «Походных записок» рыцаря Ромуальда

…Мы стояли на берегу и смотрели, как исчезают за горизонтом вражьи корабли. Мы — это мой герцог, его жена с маленьким Свенельдом на руках и рыцари, наши верные друзья.

— Мы победили их. Они бежали. Им не осталось ничего иного. Вернее, нет, они могли нас уничтожить. Всех. Им не хватило духу. И они бежали. Теперь нарбоннская земля свободна. Она — наша, и мы устроим нашу жизнь по своему хотению!

Эти достойные слова сказал мой герцог. Клянусь волшебным молотом Донара, он говорил не хуже, чем сражался! Мы, рыцари, прокричали здравицы ему и Доротее. Она их тоже заслужила!

Мы проводили взглядом вражьи корабли, а когда они исчезли, сели на коней и поскакали в Нарбонну. Нас ждал пир. В городе было голодно, но кое-что осталось. Нам много яств не нужно было для праздничного пира — у нас была свобода, она насытит нас.

Мы их перехитрили, этих хитрых амореев. Мы варвары для них, то есть нечеловеки, и это хорошо для нас. Не полагали бы они нас дикарями — не выжили бы мы после такой войны.

Они-то думают, что разгромили нас. То верно, что тысячи, десятки тысяч наших пали в войне, сражаясь за свободу. Не меньше сгинуло в чужой земле, надев невольничьи торквесы. Но вместо них встали другие, за каждого по трое встали! И мы теперь сильнее, чем до войны: нынче мы знаем, на что способны амореи, и ненависть к врагам крепит наши сердца.

Мы больше не склонимся перед ними.

Мы прятались в пещерах и в горах, пока проклятые легионеры топтали нашу землю. Мы таились. Великий государь понимал, что враг могущественнее нас, поэтому мы ждали, когда он на что-нибудь решится. Тем временем мы собирали силы.

Мы лучше стали понимать врага за этот год. Мы даже научились пользоваться его коварством, его обманами, его интригами. Враг не един, как мы, в нем много групп, которые сражаются за власть. Нам это выгодно. По слову герцога я стал доносчиком разведки амореев. Амореи, меряя нас по себе, полагали рыцаря Ромуальда предателем своего господина, — а я докладывал им только то и только так, как поручал мне государь. Они так мыслили, используют меня в своих интригах аморейских — на самом деле это мы использовали их, чтобы выжить.

Мы рыцари, интриговать постыдно нам, но светлый государь считает, что с супротивником для рыцаря достойно биться тем оружием, которым его можно одолеть. И время подтвердило, что герцог совершенно прав.

Не все мы узнаем его, нашего Варга. Ему двадцать три всего лишь, но рассудительностью герцог подобен мудрому друиду, и сам Вотан, пожалуй, мог бы подучиться у него. Нас удивляет то, как быстро герцог может принимать решения. В иное время мнится мне, он волен зреть грядущее.

Однажды я спросил его об этом, и герцог рассмеялся: «Я варвар и сын варвара, я рыцарь, не колдун. Но из знакомства с колдунами настоящими усвоил главное: если ты хочешь победить, познай сначала своего врага, затем себя, и мир, в котором вы живете!».

О колдунах Ульпинах он часто вспоминает, даже цитирует обоих, Марка, главного, и второго, Януса. Приходится признать, эти злодеи много полезного дали ему, а значит, и нам. Я говорю: «злодеи», потому что ненавижу колдунов. У них оружие, против которого немощен мой славный меч. И чем колдун сильнее, тем больше его власть над человеком. Они хотели нас поработить, Ульпины. И герцог это тоже понимал. Он говорил мне по секрету, когда еще ублюдки были живы: «Ульпины — амореи, которые не любят прочих амореев. Поэтому Ульпины мне нужны. Но, будь я проклят, если позволю этим крысам когда-нибудь владеть собой!».

Мы — я, государь и Доротея, то есть те трое, кто знал о них, — рады, что их больше нет. Мы справимся без злого колдовства. Отеческие боги не раз выказывали нам благословенье. Помню, как сам Донар спас молодого государя от лютой казни — это ли не первая милость богов?! А после, когда враг изгнал нас из Нарбонны, молот Донара явился в ночном небе и вдохновил нас на борьбу. Пока была война, и Фрея нам являлась, и проныра Локи, и даже волк Фенрир, чтобы упрочить наши души. Вот истинные боги, с нами!

К несчастью, Доротея в них не верит. Ну что с нее возьмешь, ей с детства иереи промывали душу. Но Доротея полюбила нашего владыку, почувствовала вкус свободы, постигла, чем галльский рыцарь отличается от аморея, — и выбрала свою судьбу, нас выбрала, то есть его, нашего Варга, а не лукавого отца.

Сперва мы сомневались в ней, а больше прочих сомневался государь.

«Не может, — говорил он мне, — дочь княжеская так просто в нашу превратиться». И верно, просто: любовь, одно лишь слово, а как много!

Доротея ему не только жена. Ее он слушает, хотя и не принято это у нас. Бывает, снятся ей диковинные сны, и в снах ее много полезной мудрости содержится. Мы это сохраняем в тайне, чтоб остальные не подумали, мол, герцога жена — колдунья. Ее все любят, за красоту и преданное сердце, нам нужно этим дорожить. Да и не только этим: расскажу.

Однажды я услышал между ними разговор. Случайно это вышло: я спал, они шептались, и я пробудился; я, как оруженосец, всегда обязан подле государя быть. Так вот, она ему сказала:

«Пока отец мой знает, что я с тобой, можешь не ждать убийц».

«Не верю твоему отцу, — ответил герцог. — Он низкий человек. Таким я называю всякого, кто от детей отрекся. Предавший собственную дочь способен на любую гнусность».

«Отец мой очень сложный человек. По-твоему, он воплощение злодея. И это правда. Правда, да не вся… Когда-нибудь я расскажу тебе, что он со мной творил. Нет, не сейчас… еще не время! Сейчас ты должен осознать другое: отец мой меня любит. Эта любовь странная, но она живет.

Пойми, в душе он не отрекся от меня; я так считаю. Он передал меня тебе.

Корнелий знает, ты защитишь меня. Но если что со мной случится…».

«Я не боюсь его, родная, и ничего с тобой не будет».

«Пойми, он очень страшный. Наше счастье, что у власти София. Если отец вырвет у нее власть, он заберет меня обратно, чтобы любить, как прежде любил».

«Я не отдам тебя!».

«Если он чего-то очень хочет, он не останавливается ни перед чем. Но я тебя не оставлю. Пока мы вместе, он тебя не тронет, мой любимый».

«Ты это говоришь из жалости?».

«Ну что ты, и в мыслях не было такого!».

«Теперь запомни, Дора: ты со мной не как заложница для твоего отца, а как моя жена. И я сумею защитить тебя, чего бы он там не задумывал, злодей!».

Вот так ответил герцог, настоящий рыцарь, — и, право же, в этот момент я сам не удержался, похвалил обоих. Еще подумал я тогда: против такой любви злодей не страшен!

А все ж таки как славно, что заправлять у амореев Юстина станет: сентиментальную девицу мы обхитрим скорее, чем одолеем злобного Корнелия!

Насчет Юстины герцог как-то объяснил: «Она многому научила меня.

Главное, она научила меня понимать врага. Понимание, помноженное на ненависть, даст силу одолеть врага. Даже такого, как она и ее алчная Империя».

Никто не заберет у нас свободу, ни умная Юстина, ни хитрый Марцеллин, ни кто другой из амореев! …Шел снег. Белые хлопья ложились под копыта наших лошадей. Я задрал голову вверх, туда, откуда сыпались они, и еще успел подумать, как славно, что этот чистый белый снег больше не будет топтать сапог проклятого легионера. Я это успел подумать — и в тот момент увидел чудо. Я увидел его первым!

— Смотрите! — воскликнул я. — Сам одноглазый Вотан приветствует нашу победу!

Все посмотрели вверх и тоже увидели это чудо. В небесной вышине верхом на восьминогом Слейпнире парил и потрясал копьем Гунгнир, приветствуя нашу победу, владыка Вальхаллы, а на плечах его сидели два мудрых ворона, Хугин-Мысль и Мугин-Память…

Тут взгляд мой обратился к герцогу. Я обомлел. Его лицо вмиг стало белым, как этот свежий снег. Кругом нас радовались наши друзья, красавица Доротея показывала маленькому Свенельду великое чудо, — но мой отважный государь сидел на лошади, как пикою пронзенный, кудри его вороные стояли дыбом, глаза выкатились из орбит, точно не бога истинного увидел он, а чудище какое или мертвеца, восставшего из царства Хель…