Вячеслав Дыкин - Гусариум (сборник)

– Хорошо, – говорю, – хорошая школа у нас, спецназа космического, надеюсь, пулей никого не зацепил.

– Что вы, господин полковник, на метр в сторону стреляю. Да, жаль, наше современное оружие нельзя сюда притащить. Мы бы развернулись.

– Тебе дай волю. Ты бы с пучковым автоматом и скорчером всю армию французскую заставил мазурку танцевать. Сразу полмиллиона человек. Очень хорошо, что в этот мир нельзя никаких предметов тащить. Голыми сюда пришли, голыми и уйдем. Так, всё, прекратить тренировку. Бекетов, пригласите ко мне Попова тринадцатого. Выступаем.

Скоро Попов прибыл. Усатый казак, здоровый как медведь, нрава веселого, отваги редкой, но выдумки небольшой. И лошадь ему под стать. Тяжеловоз.

Объясняю задачу подробно.

– Попов, – говорю, – берешь сотню казачков, скачешь впереди по дороге на Москву.

Есаул молча кивает, даже не задумывается, почему Москва. Попов сроду моих приказов не обсуждал, какими бы загадочными они ни были.

– Мы выступаем через час. У меня будет триста сабель и три телеги с особым грузом. Боеприпасы и пленные. Твоя задача обнаруживать французские войска. Предупреждать мой отряд. В случае необходимости вступить в бой, отвлечь и увести противника. С собой ведем десять лошадей расседланных, чтобы вестовые могли на свежих скакать. Вперед, времени нет…

1 октября 1812 года

Нехорошо на душе. Обидно и зло. Сколько усилий впустую. Так удачно проскользнули мимо алчно рыщущих французских отрядов. Доставили Наполеона в Москву. В полной тайне, под прикрытием тысячи штыков сдал я императора французского генерал-губернатору графу Ростопчину, с непременным условием поместить Бонапарта в Кремле, крепко запереть его в каменной башне. Лазутчики доносили, что армия французская отступает из Малоярославца в полнейшем беспорядке. Мир можно было подписать. Так нет. Упустил я Голицына.

– Эй, ваше благородие, – резкий крик прервал мои сожаления, – куда же вы скачете на погибель?

Мужичонка в потрепанном кафтанчике, вилы на плече негрозно держит, вот только дорогу моему Барабану преграждает. Я руку поднимаю, гусар останавливаю.

– Чего тебе надобно, как там тебя?

– Фома я, – мужик отвечает, – так вы, ваше благородие, прямо в самый что ни на есть огонь скачете. Вся улица впереди полыхает.

– Спасибо тебе, Фома, – отвечаю и отряд свой разворачиваю. Как же, вспоминаю. Это первое дело, каким мы занялись, когда Наполеона в Кремль доставили. Москву надобно спалить, чтобы история повторилась. Сразу везде пожарные команды разослали с наказом зажечь все дома, которые жители покинули. Не был бы так занят своими огорчениями, давно запах дыма почуял. Гарь-то подступает вонючая.

Это титулярный советник Вороненко, что при Ростопчине служит, меня так расстроил.

Гарцую я на своей лошадке, любимом Барабане. Подковами искры из мостовой высекаю. Бекетов по улице бегает, казачков подгоняет. Те хворост под стены домов подкладывают, зажечь пытаются. А дома всё не занимаются. Конечно, стены из бревен сложены здоровенных, в два обхвата.

Бекетов подходит.

– Денис Васильевич, водки бы нам, – говорит, – а то так до ночи провозимся.

– Водки? – задумываюсь. – И сколько же тебе водки надобно? Бочку на улицу? Где ж я тебе столько возьму?

В это время Вороненко подъезжает. Лошадь, которая его коляску влечет, взмыленная, хрипит, уши прижимает, видно, скакал быстро. Конечно, кругом всё полыхает, впору из Москвы бежать, а не наоборот. А сам Вороненко взволнованный, губы дрожат, глаза навыкате, правая рука какие-то фигуры по воздуху выписывает, будто фехтует с кем.

– Господин полковник! – кричит. – Беда!

Я молчу, чего криком панику умножать.

– Князь Голицын, – продолжает он орать на всю улицу, – с бумагой от светлейшего Бонапарту вытребовал, чтобы в Санкт-Петербург к царю доставить. А доставил к французам. Теперь точно будет большое сражение. Кругом предатели, – продолжил он тоном потише и всхлипнул от обиды.

– Да не предатели, – отвечаю, – француз ваш Голицын.

А сам думаю, быстро они среагировали, ну правильно, кругом засланцы. Всё узнают из первых рук. И у Кутузова приказ про Наполеона они вытребовали. Жаль, так хорошо всё складывалось.

А Вороненко замер с открытым ртом, дым глотает, но ждет в волнении от меня распоряжений. Вот ведь человек растерялся. Представитель генерал-губернатора ждет приказа от гусарского полковника. Я и приказываю.

– Водки, – говорю, – доставьте, ваше превосходительство.

– Водки? – переспрашивает он растерянно, и глаза у него чуть из орбит не вылазят от удивления. Никак он не может Наполеона с водкой связать.

– Водки, – отвечаю, – бочек двадцать, надо же это сжечь, – и рукой на Москву показываю.

– Водки, значит, – бормочет себе под нос Вороненко, – а Бонапарт?

– Да черт с ним с Бонапартом! – кричу. – Москву пока спалите. А нас ждет новое сражение. Вперед, за мной, – командую я своему отряду.

Надо нам к Вязьме подтягиваться, на соединение с армией. Там же и Попов тринадцатый нас ждет с другой частью нашей партии. А мы плутаем дымными дорогами в обход пожаров по Москве.

– А ты чего, Фома? – обращаюсь я вновь к мужику. – Собирай своих и в лес. Война не окончена. Нас еще ждет Ватерлоо. Надобно прямо в России его устроить Наполеону.

Да, думаю я про Бонапарта, какой-то он был ненастоящий в плену нашем, какой же это корсиканец, тихий очень, даже ругался вполголоса. Точно засланец.

16 ноября 1812 года

– По мне, если этот остров и уйдет под воду, я и не охну, – это так светлейший Михайло Илларионович про англичан выразился.

Ну, может, этот остров, который Великобритания называется, и уйдет когда-нибудь под воду, но не в 1812 году. Да и в наше время, если мне память не изменяет, Британия живет и здравствует. Да пусть себе князь Кутузов не охает. А англичане пусть на помощь нам поспешают. Надеюсь, холода им не помешают пределов России достичь.

Ну, англичане в пути, а Наполеон с остатками армии вот он, на реке Березине близ Студенок встал, к переправе готовится. Надо что-то делать. Французов, может, и остатки, но тысяч восемьдесят боеспособного народу имеется. Да к нему еще сорок тысяч солдат генералов Виктора и Удино подошли. А у меня что? Сто пятьдесят гусар Ахтырского полка да четыреста казаков под командованием хорунжих Талаева и Астахова. Кутузов с армией идет из Копыса, войска генерала Чичагова двигаются к Шабашевичам. Эх, не успеют…

А французы на том берегу скопились. Торопятся, даже костры не развели, погреться. Наверняка мост строить будут. Ударить бы по ним. Ширина реки здесь всего-то триста саженей. И можно было бы пострелять, но опасно. Потому как первое, что устроили французы, – установили сорокапушечную батарею, чтобы под прикрытием оной мосты строить и нас отгонять. Поэтому мы сидим, из лесу носа не высовываем. Дозорных я выставил, они из-под заснеженных елок французов наблюдают, а мы пока лошадей овсом подкармливаем, чтобы не замерзли. Морозец-то чувствуется. Речка, правда, не встала, но льдины в бурном потоке встречаются, в том числе и огромадного размера с острыми краями. Это, конечно, затрудняет переход гусаров Удино вброд. Вон они полезли в воду с другого берега. Синенькие мундиры. Наверное, конфланский полк. Отважные ребята, бултыхаются в ледяной воде. И с лошадьми справляются. Вода им уже по брюхо, вот-вот поплывут. Кажется, я слышу французские проклятия, которые относятся и к льдинам, и к переправе, и к нам, русским, и особенно к этой проклятой войне.

Однако пора предпринять атаку. Как мы условились с Астаховым: два быстрых выстрела из пистолетов, один за другим и чуть погодя третий. И тогда мы несемся во весь опор на этих синеньких французиков, ударим с флангов, гусары слева, казаки справа. Пусть только вылезут из болота на берег, на нашу сухую сторону. А как в бою смешаемся, так неприятельские пушки и замолкнут.

– Бедряга, пистолеты мне! – кричу.

Гляжу, сотни две синеньких гусар на нашем берегу скопились, и другие следом лезут. Лошади в кучу сбиваются, чтобы согреться, и даже отсюда, с расстояния пятисот саженей слышно, как зубы у французов стучат от холода.

Пора.

Выстрел. Осечка. Хватаю третий пистолет. Выстрел. Пауза.

– Бедряга! – кричу отчаянно. – Дай еще пистолет!

Он молча протягивает. Надеюсь, заряжен. Третий выстрел. Теперь казаки поскачут.

– Вперед, Бедряга, – командую, – покажи им кузькину мать. Давай, ротмистр, растопчи их.

Сам под елкой остаюсь, покомандую отсюда. А конь хрипит, удила рвет, под седлом пляшет, в бой рвется. Пытаюсь успокоить Барабана. Нагибаюсь к морде, еще овса предлагаю с ладони. Однако некогда. Вот он, залп из наших штуцеров. И больше русские пока стрелять не будут. Некогда перезаряжать. Теперь только пики и сабли. Французы нестройно выстрелами отвечают. Но порядки их уже смешались. Вижу – драка знатная. Все в куче, кони, люди. Трудно уследить, где французские мундиры, где крестьянские кафтаны моих орлов, а где казацкие шапки. Эх, бинокля нет, а подзорную трубу с собой носить – мне только сейчас мысль пришла.