Олег Верещагин - Путь в архипелаге (воспоминание о небывшем)

— Тебе… больно? — встревожился я, ощущая, как движется её тело и сам двигаясь в такт. — Я… что-то… не так?..

— Да я всё сделала сама, — голос у неё был странный, ладони крепко упёрлись в мой живот. — И всё… хо-ро-шо-о… — она вновь застонала — длинно, с каким-то восторгом. — Хо-ро-шо-о… О-лег… оооохххх…

Да, теперь я и ощущал полностью, что это — хорошо. Мои руки наконец-то нашли себе место — я положил ладони на раздвинутые бёдра Танюшки и хотел сказать, что мне и правда хорошо, но вместо слов у меня непроизвольно тоже вырвался стон — долгий и неожиданный, я не смог его удержать. Девчонка нагнулась — я этого не увидел, солнце мешало, но около губ ощутил её сосок, твёрдый и горячий, как накатанная в ладонях свинцовая пуля. И захватил его губами…

…Плохо помню, что я делал дальше. Наверное — делал не очень умело. Да не "наверное" — "наверняка", конечно. Но в тот момент, когда мы с Танюшкой — одновременно! — достигли уже какой-то запредельной точки наслаждения, когда мы закричали — вот в этот миг я понял, что мы никогда не умрём. Нельзя умереть в мире,

198.

где возможно такое чудо…

…Танюшка лежала чуть сбоку от меня — нога поперёк моих раскинутых ног, рука — у меня на груди. Мы оба громко дышали и были мокрыми, как из ванны. Наслаждение откатывалось прочь, но после него оставалась не пустота (как после — ну, того, с самим собой), а чувство глубокой удовлетворённости. Таня посмотрела на меня сквозь шторку спутанных волос, подняв голову с моего плеча — и засмеялась:

— Я думала, что умру!

— Я сделал тебе больно, — виновато сказал я. Таня загадочно засмеялась:

— Да нет, это… там другое. В конце я думала — сейчас задохнусь… и это будет самая лучшая смерть, которую только можно пожелать.

— Нас уже ищут, наверное, — я приподнялся на локте, но Танюшка нажала мне на грудь:

— Да пусть ищут…

— Тань, у тебя что, кровь?! — это я успмел заметить, но она снова пресекла мою попытку вскочить, немного средито сказав:

— Да всё как надо! Ну… так положено, глупый.

— А… да, — я почувствовал, что краснею. Теория-теория, как же ты меня подводишь… Танька, паразитка, щёлкнула меня в нос и хихикнула. Но тут же сказала серьёзно-задумчиво:

— А там у нас этого ещё долго не было бы, Олег.

— Там… — я откинул свободную руку. — Там нас не могли убить, и я ложился спать уверенным, что утром тебя снова увижу…

— А ты хотел меня увидеть? — спросила Танюшка.

— Да.

— Ты меня любил там?

— Я не понимал этого, Тань, — признался я. — Просто — не понимал.

— Давай тогда ещё раз, — она легла на бок и подперла голову ладонью. — У тебя

получится?

— Вполне, — улыбнулся я, тоже поворачиваясь к ней лицом. — Только подожди. Вот.

Послушай.

Я закрыл глаза и заговорил…

Игорь Басаргин

…И когда твоё сердце захлестнёт темнота,

И душа онемеет в беспросветной тоске,

Ты подумай: а, может быть, ждёт тебя Та,

Что выходит навстречу со свечою в руке?

Эта свечка разгонит сгустившийся мрак

И проложит тропинку в непогожей ночи.

Ты поверь — он зажжётся — маяк,

Словно крепкие руки, простирая лучи!

Ты не знаешь, когда он озарит небосклон,

И откуда прольётся спасительный свет…

Просто — ВЕРЬ. Эта вера — твой крепчайший заслон.

Даже думать не смей ты, что Той —

Той, Единственной —

НЕТ.

* * *

Густая тень олеандра падала на наши лица приятной прохладой, а всё остальное тело окатывали волны жара, в котором кожа казалась золотистой. Пахло разогретым мёдом — то ли от Танюшки, то ли просто воздух пропитался этим запахом. Оглушающе гремел хор цикад вокруг.

Танюшка села, опершись твёрдой ладонью о мой живот (похоже, ей это доставляло удовольствие, а я еле успел его напрячь), склонила голову набок, волосы волной упали ей на плечо и руку. Глаза девчонки зажглись изумрудным пламенем.

199.

— А хочешь, я тебе станцую? — не дожидаясь ответа, она вскочила и, прогнувшись

назад, уперла руки в бока, а потом тряхнула волосами так, что меня (несмотря на всё, что уже было) опять почти "зажгло". Я приподнялся на локтях — и только в этот момент понял, что ни капельки её не стесняюсь (странное было ощущение, я такого никогда в жизни не испытывал). — Смотри, Олег!

Я не понял, что именно она танцевала. Что Танюшка это умеет, я вообще-то знал давно (и, кстати, всегда комплексовал, что не могу толком её тут "поддержать"). Но я не знал, что она умеет так танцевать. И не заметил даже, как сам поднялся на колени, не отрывая глаз от бешеного танца, похожего на… разогретый мёд, смешанный с треском цикад — словно бы сама земля подкидывала Танюшку. А она смеялась — в какой-то миг прыгнула ко мне — и я, угадав, чего она хочет, подставил ей "замок" из рук, поймал её узкую, твёрдую, горячую ступню и метнул гибкое, сильное тело вверх — Танюшка прокрутила двойное сальто и продолжала танец, не потеряв дыхания.

Цикады. Солнце. Горячий мёд. Золото на коже.

Всё — и беда, и радость, и горе, и счастье, и боль, и смех — всё тут ярче и острее, чем там, где мы были раньше. Одно стоит другого, а всё вместе временами стоит того, что мы потеряли.

— Иди сюда! — крикнула Танюшка, протягивая ко мне прямые руки в то время, как

остальное её тело продолжало ритмично надламываться в поясе и коленях — влево-вправо.

— Я не умею, ты же знаешь! — засмеялся я, но вскочил на ноги, и Танюшка, дёрнув меня

за руку, подтянула ближе, замотав головой:

— Умеешь! Просто ты этого не знаешь! Ну — давай вместе со мной! И-и!..

…Земля была тёплой и сухой — и как будто правда подталкивала в ступни. Лицо Танюшки металось перед глазами — смеющееся, с блестящими зубами и глазами, в ореоле подсвеченных солнцем волос.

— Получается! У тебя получается! — кричала Танюшка. Потом сильно оттолкнула

меня от себя и весело сказала: — А без одежды ты, между прочим, ещё симпатичнее…

Я шагнул к ней, и мы положили руки друг другу на плечи. Танюшка кусала уголок губы.

— Давай ещё? — спросила она.

— Потанцуем? — я сцепил пальцы у неё на затылке.

— Попрыгаем, — хихикнула Танюшка, — и покувыркаемся… — она опустила руки мне на

бёдра, а потом свела впереди. Меня тряхнуло, я невольно выдохнул: "Ммннн…", а она мурлыкнула: — Готов?..

— Нахальство, — дрожащим голосом сказал я, еле сдерживаясь. — Да ты насильница…

Танюшка вскинула руки, толкнула меня в плечи, а я, падая на спину, успел обхватить её за талию.

Мы со смехом свалились на мох.

Юрий Ряшенцев

Легче облака и нежней

Спит в ладони моей твоя —

И эту ночь

ты не торопи.

Я не стою любви твоей

И прошу тебя снова я,

Прошу тебя:

"Лишь не разлюби!"

Ты единственный луч во тьме

В этом мире, что так жесток —

И я шепчу:

"Лишь не разлюби!"

Словно узник я, что в тюрьме

Нежный вырастить смог цветок —

Сорвав его,

ты не погуби…

Вдруг глянешь, не любя,

Скажешь, не любя:

"Это — насовсем…"

200.

И кто я без тебя?

Что я без тебя?

Что я — и зачем?..

Зачем?..

* * *

На этот раз мы устали конкретно. Даже толком не помню, как я уснул, зарывшись лицом в волосы Танюшки, пахнущие горячей сухой травой.

А проснулся от ощущения взгляда, заставившего меня сесть, схватившись за рукоять даги.

Танюшка спала рядом — на животе, подложив руки под голову. А Сергей сидел на камне возле моего оружия — спиной ко мне, его кожаная куртка была обёрнута вокруг пояса, солнце жарило его уже покрытую золотым загаром спину.

— Не дёргайся, я не смотрю, — не поворачиваясь, бросил он. — Мы вас почти потеряли.

Я оперся на камень возле него. Особого смущения не было — Сергей ведь мой друг, да и что такого мы с Танюшкой делали?

— Ну извините, — немного насмешливо ответил я. Сергей посмотрел на меня через плечо

и широко улыбнулся:

— До чего же у тебя сейчас довольная физия, ты бы видел.

Я коротко ткнул его кулаком — косточками — между лопаток; вернее — хотел ткнуть, но Сергей быстро извернулся и, взяв меня на излом, прижал спиной к камню, сказав с шутливой угрозой:

— Ти-хо.

— Пусти, — улыбнулся я. Мне было хорошо даже вот так лежать с вывернутой рукой и

смотреть в понимающие серые глаза дружка. — Оденусь.

— Одевайтесь, — Сергей спрыгнул по другую сторону камня и свистнул: — Эгей, они

идут! Нашлись!

Я присел на корточки рядом с Танюшкой. Она смотрела на меня из-под вздрагивающих пушистых ресниц с пляшущими на них золотыми искрами.

— Пора вставать? — она села, и мы немедленно поцеловались.

— Пора, Тань, — я посмотрел на разбросанную одежду, — и поскорей. Нас уже ищут.