В шаге - Юрий Никитин

творите вы?.. Кто позволил вот так врываться… Это что, записано в вашем тайном уставе этиков?

Он почти крикнул:

– Не кривляйтесь!.. Вы знаете, о чём я!.. Нет, не о работе, хотя точно занимаетесь чем-то незаконным!.. Вы видели Ежевику?

Я ответил сдавленным голосом:

– У меня много сотрудников. Кого-то вижу, кого-то нет. Всех своих наблюдают завы отделов. А вас сейчас вышвырнут, если не покинете…

Он повысил голос:

– Вы что, не понимаете?.. Она уже подумывает уйти из жизни!.. Вы видели, как похудела?.. И что почти не может работать?..

Я поднялся, вышел из-за стола.

– Знаете, не буду просить охрану вышвырнуть вас отсюда. С великим удовольствием сделаю это сам.

Он заявил надменно:

– Я не уйду, пока не докажу вам…

– Ещё как уйдёте, – пообещал я. – Я ещё тот этик!

Он смотрел неверящими глазами, как я крепко взял его за рукав брендового костюма.

– Что?

– А то, – ответил я и резко рванул руку назад, заворачивая ему за спину.

Он изогнулся от боли, я толкнул к двери, но он исхитрился высвободиться, я держал не слишком зверски, повернулся ко мне пылающим гневом лицом.

– Да как вы…

– А вот так, – прохрипел я и с наслаждением саданул кулаком ему в лицо.

Костяшки пальцев обожгло, голова его дёрнулась от удара так, что чуть не переломилась интеллигентная шея.

Я не успел отдёрнуть руку, он перехватил, но ничего не сумел, я ударил левой, вышло неумело, но скулу достал, и тогда он молча сам заработал кулаками.

Удары не то чтобы сильные, я в озлоблении почти не чувствовал, кровь стучит в висках, нагнетая ярость и жажду убить, разорвать, уничтожить врага, что посягнул на моё пространство, сам бил и бил навстречу, не защищаясь, не уклоняясь от ударов.

Он тоже просто люто бил и бил, какой на хрен этик, все мы звери, пусть и с высшим образованием.

Ни я, ни он почти не сходили с мест, только с силой выбрасывали вперёд кулаки, целясь в лицо, старались сбить с ног, уничтожить, растоптать, победить…

И всё-таки моя злость взяла верх, я сшиб его с ног, а когда он рухнул посреди кабинета, не удержался и саданул дважды ногами, потом спохватился, лежачих бьют только демократы, а научные работники всё-таки элита, аристократы, нам негоже, отступил на пару шагов и рухнул в кресло, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Через минуту он с трудом поднялся, ухватившись за сиденье кресла, кое-как вполз, раскинул руки и ноги, а голову склонил набок.

Лицо обезображено быстро вспухающими кровоподтёками, правый глаз заплыл, завтра расцветёт всеми красками, от жёлтого до тёмно-синего, губы разбиты в лепёшку, бровь рассечена, кровь медленно стекает в глазную раковину, досадливым жестом смахивает в сторону, отчего та сторона лица, захватывая ухо, вся в розовом цвете.

Я, превозмогая боль в ноющем теле, повернул голову в сторону зеркала на стене, но далековато, ничего не вижу подпухшим глазом, только чувствую, что вряд ли выгляжу лучше.

Он сказал хрипло:

– Ну вот… как два питекантропа… Но те так решали все вопросы…

Я ответил тяжело и со злостью:

– А вдруг и мы решили?

Он ответил сипло:

– Вряд ли. Но злость выплеснули… Аналитики бы одобрили. Хотя, конечно, как лесные звери.

– Все мы звери, – сообщил я, – хоть и с высшим образованием. А что будет, когда чип вживим?

Он зыркнул остро, но промолчал, собираясь с ответом. Ощутил, что намеренно увожу от темы личного конфликта. Значит, и мне стыдно, что вот так через тонкую шкурку интеллигента-учёного всё-таки прорвался дикий и звероватый питекантроп.

И хотя тот в каждом, но религия и воспитание удерживают в тёмных глубинах, а правит как бы неокортекс, хотя и он всего лишь выполняет команды и пожелания древних структур, сформировавшихся во времена кистепёрых рыб, когда разумом ещё и не пахло.

Некоторое время я сидел, закрыв глаза и прислушиваясь, как боль медленно уходит из тела. Как ни странно, даже сильные ушибы не болят, пока что не болят, зато в душе… ладно, пусть это называется душой, там непонятное облегчение, словно в самом деле что-то решили.

Нет, не решили, но всё равно. Некий катарсис. Оба выпустили из себя нечто. Человек не паровой котёл, но взорваться может ещё как! Общество предусмотрело, разместив в городах бордели, но психотерапевты горизонтальной профессии не все проблемы могут решить, чьи-то решает полиция, чьи-то поп в сутане, кто-то плачется чужой жене.

Сильные решают сами, я открыл глаза, поднял взгляд на Константинопольского. Тот уже смотрит с угрюмой ненавистью, опухшее лицо начинает обезображиваться отёками.

Провёл языком по нёбу, пощупал дёсны и со сладострастным чувством понял, что Константинопольскому всё же досталось больше. Во всяком случае, тот бил больше в грудь и живот, сбивая дыхалку, а я целил в лицо, и теперь мои кровоподтёки скрыты под рубашкой, а у него на виду, что хорошо, хорошо, даже здорово…

На миг ощутил лёгкий стыд, нехорошо такому радоваться, с детства учили, но тут же захлестнула волна свирепого щастя. Ежевика тоже увидит своего кумира побитого и униженного, а это не просто хорошо, а замечательно!

Он наконец поднялся, его чуть повело в сторону, но удержался, буркнул:

– Желаю здравствовать…

– И вам, – ответил я, – тем же концом в то же место.

После его ухода ещё долго оставался в кресле, страшновато, что, когда поднимусь, меня поведёт, как Константинопольского. Но всё-таки, если начистоту, у меня больше проигранных очков, чем у этого этика, что тоже зверь, какие бы манеры не выказывал.

А ещё и потому, что самый тяжёлый удар он всё же нанёс: обнажил звериную натуру даже во мне, хотя я всегда считал себя умным и расчётливым. Дескать, пальцем не шевельну без контроля со стороны мощного и всем управляющего интеллекта.

А тут так позорно сорвался. И, конечно же, из-за женщины. Самый древний сюжет. Правда, не потому, что оспаривали друг у друга, тут другое, тоньше и как бы на другом уровне, но какой уровень, когда дрались два питекантропа!

Плечи сами передёрнулись, я же чуть-чуть не укусил, был момент, когда страстно хотелось рвать зубами… но то ли всё же узда интеллекта, то ли просто не успел, что ближе к правде.

Дверь приоткрылась, заглянула насмерть перепуганная и дрожащая Кшися.

– Шеф, я слышала такой шум!

– Мебель цела, – пробормотал я.

Она вскрикнула:

– Мебель!.. А вы?

– Идеалы в порядке, – пробормотал я. – Самолюбие малость пострадало.

Она подбежала, быстро-быстро стуча каблучками, охнула.

– Что у вас с лицом?

Я сказал хрипло:

– А он как?

– Ещё краше, – заверила она, прекрасно понимая,