Алекс Гарридо - Любимая игрушка судьбы

Айели, знаток и страстный любитель игры на дарне, ставящий дарну выше ута и ная по ее выразительности и благородству звучания, едва не плача сетовал, что мы не можем без наших струн и ключей, которые еще не прибыли, опробовать этот совершенный инструмент.

И вот, желая хоть отчасти насладиться ее совершенством, он нежно выбил пальцами ритм любимого нашего танца, ожидая, что дарна отзовется в силу самой своей природы и что звук, отраженный и усиленный стенками корпуса и пустотой внутри них, утолит нашу жажду… Но звук глухой и невнятный и странный шелест и шорох были ему ответом. Айели потряс дарну — и снова раздался шорох. Поднеся дарну ближе к окну и заглянув сквозь ее око внутрь, мы увидели узкие листы тонкого пергамента.

Не стану утомлять вас описанием того, сколько времени и усилий мы потратили, стараясь извлечь эти записи, притом не повредить ни пергамента, который крошился в пальцах, ни самой драгоценной дарны. Выслушайте только историю Тахина ан-Аравана такой, как я запомнил ее. Она не полна, потому что многие листы мне не удалось прочесть, другие рассыпались, едва я их касался. Ничего не прибавляя от себя, я повторю лишь то, что прочитал своими глазами и запомнил.

«…И многие из называвших меня острием желаний и пределом красоты отвернулись от меня и не желают показать, что были со мною знакомы. И те, кто клялся, что их душа — лишь перстень на моем пальце, и что равнодушие мое приведет их в могилу, и что жизнь отдать готовы за мою благосклонность — где они теперь? Кто из них, умолявших разделить с ними ложе, придет разделить со мной мой костер?

Только дарна моя просит меня о последнем объятии, но я снял ее струны и выбросил ключ в пропасть, потому что голос ее услышал бы и на той стороне мира, и ранили бы меня ее жалобы. Как не жаловаться, попади она в руки человека неверного, а верного не встречал я среди живущих в мое время. А разбить ее не могу. Не отплачивал я и тем, кто был со мной жесток, как же подниму руку на единственную, чья скорбь обо мне будет искренней и долгой?

…Имени его я не назвал, потому что это дело было между ним и мной, и касается только нас двоих, и, если бы хотел он разделить мою участь, сам бы пришел и назвался судьям. Знаю, что он оставался в Аз-Захре еще и после того, как повелитель утвердил мой приговор.

Меня позвали в одно собрание, где был человек, образом которого восхищаются, взоры и качества которого любезны сердцам, чтобы познакомить меня с ним.

Говорили, что он приехал из такого-то города и здесь не было у него родных, но многие знали и помнили его со времен похода на Ассаниду, и был он среди них уважаем и почитался за образец мужества и воинской доблести. И всякое собрание, где он появлялся, сейчас же заполнялось, ивсе хотели сблизиться с ним и наслаждаться его дружбой. Словом, был он одним из прекраснейших людей по внешности и по свойствам, и подобного ему не было среди нас.

И я пришел, куда меня пригласили, и хозяин просил меня спеть. Я сказал: „Что же ты не предупредил меня заранее, я бы взял с собой то, что у меня есть!“ — „Пошлю слугу, и он принесет.“ Но я пошел сам и взял дарну, потому что и сам я участвовал в том походе, впервые покинув Кав-Араван для этого дела, а был я тогда совсем молод и не испытан еще любовью. И вспомнить те дела, а также спеть для человека, который в те дни был ликом славы и воплощением превосходства, было для меня и радостью и честью.

И я сел, и обнял дарну, и ударил по ней самыми лучшими движениями, и перебрал все лады, и вернулся к первому ладу, и сказал стихи. И здесь не привожу их, потому что многие знают, кому я их посвятил, и это может на него указать.

И он выслушал, и посмотрел на меня, и сказал: „Клянусь, эти стихи превосходно нанизаны!“ Больше ничего не говорил в тот вечер и скоро ушел.

После того прошел слух, и стало известно, и убедились все, что он болен. Мой друг был близок к нему, и часто посещал его, и я навещал больного вместе с ним. И однажды я сказал моему другу: „Мне ли не знать! Это сделалось с ним от любви, и видна причина его недуга в его лице и глазах.“ Но друг ответил: „Он из тех, кто совершенно не смущен любовью“.

И было в другой раз, что мой друг посетил его один и после сказал мне: „Ты был прав. Этот человек на краю могилы и приготовился стать третьим между прахом и камнями. И поэтому он открыл мне причину своей болезни, и она — в тебе“. — „Зачем ты говоришь мне об этом?“ — „Разве ты не стал задумчив и беспокоен с тех пор, как увидел его? И разве мы не знаем, что если ты увеличишь свое расположение к нему и станешь чаще посещать его, то не будет для тебя в этом беды?“

И я поступил по его совету. И была в этом немалая радость для меня, потому что я оправдался перед собой советом друга. Ведь я не хотел снова идти той же стезей, и утратить покой, и обрести заботу, и приблизить невзгоды. Но вид этого человека победил мой разум, и обезумело из-за него мое сердце.

А он не знал, что мой друг рассказал мне обо всем. И однажды я стал просить его, чтобы он разделил со мной свою печаль и тем ее уменьшил.

И со вздохом он сказал: „Хорошо, я расскажу тебе! Я стоял со своим отрядом у ворот Ассаниды, когда вступал в нее повелитель, и войска приходили туда со всех сторон толпами. И увидел я среди них юношу — не думал я, что красота имеет столь живой образ, пока не увидел его! И я спросил про него, и мне ответили: это такой-то, сын такого-то, из жителей такой-то местности в краю отдаленном от Аз-Захры, до которого не достанешь, — и потерял я надежду увидеть его после этого. И клянусь, любовь к нему не расстанется со мной, пока не приведет меня в могилу“. — „И не видел ты его с тех пор?“ — спросил я. И он ответил: „Увидел — и оттого возобновилась моя болезнь, и усилились беды, и я обречен на смерть, видя его каждый день“. — „Отчего же ты не откроешь ему своей любви? Может быть, в его руках средство исцелить тебя?“ — „Нет. О нем говорят, что он не оставлял примерного пути, не делал ничего запретного, не приближался к порицаемому и не совершал запрещенного дела, которое уменьшило бы его честь и мужество, — словом, человек из людей, себя сохраняющих“.

И от этих слов я обрадовался, что не распространились слухи обо мне, и не разнеслись сплетни, и что далеки от меня подозрения, несмотря на все дела, которым я предавался по молодости. Потому что не оправдаюсь в таких делах любовью, а если бы и пытался, то спросят: кто? — и позову, и никто не откликнется. Поистине, когда видишь, как враждуют после любви, и отворачиваются после близости, и ненавидят после влюбленности, как не понять, что любовь ведет к гибели скорой и явной. Если же кто наказан Судьбой, как я, то еще при рождении стоит оплакать его.

Но в ту пору страсть была сильна во мне, и я сказал: „Не любит Судьба, когда за нее решают и отвечают сами себе, не задав вопроса. Только звезды не отклоняются от своего пути, и тот, кто не пытался, не может говорить: ничего не вышло. Может быть, он уступит тебе, и вы оба будете довольны“.

Он разгневался и оскорбился моими словами, и возразил: „Разве не знаешь, как сказал сказавший: кто любил, и был воздержан, и умер, тот мученик. И не ставят ли всем в пример двоих мужей, которые полюбили друг друга и сошлись на этом, а потом разошлись, не допустив ничего порицаемого и запрещенного?“ И сказал я: „Не знаю таких, хвала им, а сам я не из них“.

И больше он со мною не спорил, и я с ним. И ни в чем ему не возразил, потому что нет покорности большей, чем покорность того, кто уступает в этом своей душе.

…Нередко разглашение случается из-за разговоров и разносящихся сплетен, когда совпадают они с пренебрежением к этому любящего, который согласен, чтобы его тайна объявилась, — либо из самодовольства и тщеславия, либо потому, что он достиг желаемого. И такие поступки часты. Другое из великих бедствий любви — соглядатай, и поистине это горячка неотвязная. И худший из них — тот, кто прежде был испытан любовью, а затем освободился от нее и стал врагом тому, кто может его упрекнуть. Или тот, кто не добился желаемого, и зависть уничтожает в нем все благородные свойства.

И я знаю, кто назвал мое имя и потребовал наказания и кто повторил свой донос перед судьями и в присутствии свидетелей. Но имени его не хочу называть в последние часы. Да не осквернится им пергамент, и калам, и чернила, и та, которой доверю мои записки.

И вышло так, что преступления мои сделались известными после сокрытия, что стал я предметом россказней, из-за которых наполнялись людьми собрания, и стало не скрыть того, что открылось всем. Я сам подтвердил все и не стал отрицать, только не назвал тех, кто был со мной. И если кто захочет узнать, в каких обстоятельствах я устоял и сохранил твердость, пусть осведомится у палачей. Ибо велико было в повелителе желание искоренить мерзость, и рвение судей, и сила их побуждения. И наказанию подлежат совершающий такое действие наравне с терпящим. Но в огонь пойду я один.