Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 - Антон Кун
— Дядюшка, надобно отобедать, какая ведь польза от того, ежели вы обедать не станете, а тем более, ежели наша забота Перкее Федотовне требуется, так какая польза от голодания станет? Будьте добры, присаживайтесь, — она сама села обратно за обеденный стол.
— Да-да, Агафьюшка, ты совершенно верно заметила, пользы от голодного упадка сил никакой не будет, — Фёдор Ларионович ещё раз вздохнул и сел во главу стола. — Что ж, отобедаем по заведённому чину, — он устало улыбнулся и пододвинул к себе поближе тарелку с борщом.
После обеда подали свежий чай, и Агафья Михайловна подсела к дядюшке поближе. Налила сама ему чая, пододвинула чашку.
— Спасибо, Агафьюшка… — Фёдор Ларионович сделал глоток и откинулся на спинку стула. Было видно, что наконец расслабился и заботы дня немного его отпустили. Тогда Агафья осторожно спросила:
— Дядюшка, а позволите мне одно дело у вас спросить?
— Что же ты, милая, позволения спрашиваешь, разве я когда запрещал тебе со мной разговаривать? — удивился Фёдор Ларионович.
— Нет, конечно, нет, дорогой дядюшка! — с чувством воскликнула Агафья. — Меня просто несколько смущает одно обстоятельство, а беспокоить вас именно сейчас как-то… как-то не решаюсь…
— Ну так вроде бы и решилась уже, верно? — улыбнулся Фёдор Ларионович.
— Верно, — кивнула Агафья. — Но только оттого, что обстоятельство сие как-то вот именно сейчас сложилось и боюсь, что откладывать по нему моего к вам вопрошания невозможно, — Агафья скромно опустила глаза и ждала что скажет дядюшка.
— Агафьюшка, милое дитя, ты же знаешь, что моё о тебе расположение и забота происходит из самого глубокого сердечного чувства, а к тому же, батюшке твоему мне разве не следует отдавать уважение и тем самым заботиться о тебе как отец родной? — Фёдор Ларионович посмотрел на Агафью потеплевшим отеческим взглядом. — Посему можешь своё беспокойство изложить без всякого смущения.
— Дядюшка, милый, мне ваша забота ведь и правда как отеческое попечение, — Агафья сделала жест рукой, словно думает прижать ладонь к сердцу да только от скромности не решается сие делать дабы не показаться нарочитой.
Фёдор Ларионович умилился такой чистой и непосредственной скромности племянницы и совсем потеплел взглядом:
— Ну так и что же за забота у тебя на сердце?
— Можно я вам из самого начала произнесу о заботе, а то иначе даже и неясно может показаться?
— Хорошо, я тебя слушаю.
— Вот помните, как вы мне сами благословение дали на занятия в общественной школе, дабы просвещением я могла себе доброе имя укреплять и к вашему имени дабы добрая репутация укрепилась через сие, помните про ваше благословение?
— Отчего же мне не помнить, конечно, помню. Дело сие мне видится вполне благочестивым и достойным, а тем более, что и в столице благородные девицы сими делами в христианском милосердном попечении укрепляются.
— Да-да, верно, так оно всё и есть ведь, именно так! — с чувством произнесла Агафья.
— Так и что же тогда у тебя беспокойство вызвало? Ежели кто тебя обидеть надумал… — Фёдор Ларионович посуровел взглядом.
— Нет-нет, что вы, никто обидеть меня не помышлял, да только вот ещё одно мне хотелось вам вспомнить… — она мгновение помолчала и продолжила: — Мы же ведь с вами и о моей… — она помолчала ещё мгновение, подбирая необходимые слова. — … о моей жизни дальнейшей тоже ведь с вами беседу не так давно… также ведь с вами беседу составляли, помните?
— О чём ты говоришь? Что-то я в недоумевании по сему твоему рассуждению…
— Так про то, как супруга мне вы испрашивали… Да вот того же… того же Петра Никифоровича мы с вами поминали по сему нашему рассуждению, помните?
— А-а, вот оно что! — заулыбался Фёдор Ларионович. — Так ты значит надумала об этом, изменила своё суждение о Петре Никифоровиче? А что! Он полковник, человек высокого…
— Нет-нет, в том-то, милый дядюшка, всё моё беспокойство и состоит… — быстро и негромко проговорила Агафья.
— Агафьюшка, я совершенно не понимаю твоего беспокойства, что же за дело-то такое тогда⁈ — с недоумением воскликнул Фёдор Ларионович.
— А вот посему мне и подумалось, что и надобно нынче с вами сие дело-то и рассудить, — тихо, но твёрдо сказала Агафья. — Ибо встретился мне нынче Пётр Никифорович. Вот, когда я в горную нашу аптеку ходила за порошками лечебными для Перкеи Федотовны, вот тогда и встретился.
— И что же?
— Пообещайте, дорогой дядюшка, что сие только мы с вами знать будем, ибо мне право совсем не хочется, чтобы на приличного человека какое неверное подозрение легло, пообещайте, — она молитвенно сложила перед своей грудью ладони и смотрела на дядюшку, ожидая ответа.
Фёдор Ларионович несколько смутился от такой просьбы, но немного подумав кивнул:
— Хорошо…
— Скажите, дядюшка, что вы обещаете! — настойчиво повторила Агафья свою просьбу.
— Агафьюшка, дитя моё, ты меня право пугаешь… — совсем пришёл в недоумение Фёдор Ларионович. — Хорошо, обещаю тебе, что твоё пожелание исполню, — сказал он и добавил: — Хотя даже и не знаю, о чём ты рассказать хочешь, посему надобно тебе сие заметить, что ежели твои слова окажутся невозможны к исполнению, то мы это сразу здесь и разрешим.
— Нет-нет, слова мои никакого урона чести чьей-то не наносят, а касаются только беспокойства сердца женского… Просто такое беспокойство моё происходит из подозрения, что Пётр Никифорович питает надежды ко мне, вот посему хочу попросить вас об одном…
— Ты меня совсем запутала, — развёл в недоумении руками Фёдор Ларионович. — За полковника Жаботинского выходить замуж ты категорически отказалась и доныне решения своего не изменила, верно?
— Так и есть…
— А сегодня встретив его по пути в горную аптеку решила, что Пётр Никифорович к тебе какие-то надежды испытывает, так?
— Именно так…
— Так, а что же от меня-то в сем деле требуешь? Разве я властен Петру Никифоровичу запретить надежды питать, да и то лишь те, которые тебе, как ты сказала сейчас, сердцем женским почудились. Что же ты от меня-то хочешь, радость моя Агафьюшка?
— Хочу, чтобы вы ни в коем случае не назначили Петра Никифоровича надзирать за школой общественной! — чётко проговорила Агафья.
— О как…
