На заставе "Рубиновая" - Артём Март

Я кивнул.

— Спасибо вам.

— На здоровье, — буркнула бабка и снова уставилась в пространство, будто бы немедленно потеряв всякий к нам интерес. А скорее, она сделала вид, что его потеряла.

Мы пошли к подъезду. Лида шагала рядом, её лицо было серьезным, почти мрачным.

— Селихов, — тихо сказала она, когда мы подошли к тяжелой, железной, выкрашенной серым цветом двери. — Что за история? Кто этот мужчина?

— Не знаю, — честно ответил я, нажимая на скрипучую ручку. — Поэтому и иду смотреть.

Дверь поддалась. В подъезде оказалось на удивление тепло, пахло сыровстью от недавней уборки, а еще — хлоркой.

Мы вошли в полумрак, и я почувствовал, как Лида, вопреки всем своим инструкциям и приказам, шагнула за мной не как надзиратель, а как напарник. Напряженный, настороженный, но готовый к тому, что сейчас может начаться что-то настоящее. И даже опасное, с чем она, несмотря на все свои курсы и звания, возможно, ещё не сталкивалась вот так, лицом к лицу.

Мы молча поднимались на второй этаж.

С самого низа второго лестничного пролета до нас доносились приглушённые звуки. Однако, еще не крики. Сперва — гул мужского голоса, низкого, раздражённого. Потом — отрывистый, сдавленный женский ответ. Потом — тишина. Она длилась всего несколько секунд. А потом снова — тот же гул, уже громче, уже отчётливее. Слов не было слышно, только тон, только эта вибрация злобы, просачивающаяся сквозь бетон и дерево.

Лида шла за мной, почти вплотную. Я чувствовал её присутствие — не как тень, а как сгусток напряжённого внимания. Она ничего не спрашивала. Она слушала. И, кажется, начинала понимать.

Когда мы поднялись на площадку второго этажа, голоса стали яснее. И другие звуки тоже. Грохот упавшей посуды. Острый, звонкий удар — словно ладонь шлёпнула по дереву. И плач. Детский, испуганный, всхлипывающий плач, который тут же пытались заглушить шипением: «Тише! Замолчи, я сказала!»

Дверь квартиры номер восемь была самой обыкновенной — филёнчатой, крашеной в синюю краску.

Я посмотрел на Лиду. Она кивнула. Лицо ее было каменным, глаза — внимательными и сужеными. В её позе читалась готвность ко всему. Профессиональная, холодная готовность.

Я постучал. Негромко, но твёрдо.

За дверью всё стихло. Сразу. Резко. Даже ребёнок захлебнулся и умолк. Наступила та самая, леденящая тишина, которая всегда наступает после скандала, когда все замирают и прислушиваются.

Потом раздались шаги. Неуверенные, женские. Немного шаркающие. Раздался щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо. Женское лицо. Молодое, в сущности, лет двадцати пяти. Миловидное, но измождённое до предела. Бледное, с синевой под огромными, испуганными глазами. Прядь тёмных волос выбилась из небрежного пучка. И было ещё кое-что — на скуле, под самым глазом, лежала неестественная, желтоватая пелена тонального крема. Крем не скрывал синяк. Он его подчёркивал, делая похожим на грязное пятно.

— Да? — прошептала девушка. Сипловатым, явно сорванным голосом.

— Ирина Васильевна? — спросил я.

Она кивнула. В глазах, на равне со страхом, стояло еще и непонимание.

— Я от Бори. От вашего брата.

Теперь ее глаза округлились. В них мелькнуло что-то, что из-за переизбытка чувств девушки, считать сразу я не смог. Что это было? Надежда? Паника?

Ирина не успела ничего сказать.

Из глубины квартиры, из-за её спины, раздался новый голос. Грубый, хриплый от сигарет и, как мне показалось, от недавней выпивки.

— Кто это⁈

В щели между дверью и косяком появилась тень. Крупная, мужская. Рука с широкой, волосатой толстопалой кистью, отстранила Ирину. Цепочка натянулась, звякнула.

В проёме возник он сам. Геннадий. Тот самый, про которого говорила бабка. Лет сорока, дородный, с одутловатым лицом, на котором мелкие, злые глаза тонули в оплывших веках. Он был в модном, импортном тренировочном костюме «Адидас» — тёмно-синем, с белыми полосками. Костюм был дорогим, но на нём уже виднелись пятна от еды и от чего-то ещё.

Геннадий уставился на меня. Взгляд его скользнул по форме, по погонам, и в нём не было ни капли уважения. Только раздражение. Густое, как грязь.

— А, понятно! — прохрипел он, и его дыхание пахнуло на меня перегаром и луком. — Пока я на работе, ты себе молодых солдатиков завела⁈ Да? Целуешься тут, на пороге, пока меня нету⁈

— Гена, нет, это… — судорожно, испуганно начала оправдываться Ирина, но он её тут же оборвал Геннадий:

— Заткнись!

Он уперся взглядом в меня. Казалось, злоба сидит на нем, как вторая кожа. Она кипела, пузырилась, искала выход. И нашла.

— Он… Он от брата… — Несмело решилась девушка.

— Какой ещё брат⁈ — Геннадий фыркнул, и слюна брызнула на дверной косяк. — Что ты брешешь, сука⁈

Он говорил громко, нарочито, чтобы слышали все соседи. Чтобы унизить её. Чтобы показать, кто здесь хозяин.

Я стоял и смотрел. Оценивал. Он был тяжёлым, сильным, но рыхлым. Двигался неуклюже, вес смещён вперёд, на носки. Руки держал неправильно — кулаки сжаты, но локти прижаты к бокам, как у медведя. Он не умел драться. Он умел только бить. Бить того, кто слабее и не даст сдачи.

— Вам… Вам лучше прийти в другой раз, — чуть не простонала девушка.

— Нет, — возразил я, — мне, пожалуй, лучше остаться.

Во-во! Останься! Мож ты ее еще и трахнешь, вместо меня⁈ — он взвизгнул, и его лицо исказила карикатурная гримаса ярости. — Да я тебе щас всё в порядке устрою, щенок!

— Гражданин… — Начала было изумленная Лида.

— А ты вообще заткнись, сука! Ты кто, мля, такая⁈

Молодая лейтенант, аж захлебнулась собственным дыханием, услышав такой ответ.

— Гена… Пожалуйста… — Несмело подола голос Ирина.

— Закрой хайло! Нито…

— Знач так, — вмешался я, давно уяснив, что выпроводить депошира можно лишь одним способом. — Ты щас сам затыкаешься и сваливаешь отсюда нахер. Считаю до трех…

До трех считать не пришлось. В общем, как я и предполагал.

Он пошёл вперёд. Не бросился, а именно пошёл — тяжёлой, уверенной походкой человека, привыкшего, что от одного его вида все разбегаются по углам. Он рванул дверь на себя, чтобы сорвать цепочку, но она держалась. Это его ещё больше взбесило.

— Открывай, сука! — рявкнул он через плечо на Ирину.

Та, вся трясясь, потянулась к цепочке.

Когда она отворила дверь, Геннадий развернулся ко мне полностью, забыв и про дверь, и про Ирину. Его кулак, огромный, костлявый, занёсся для удара. Классический «разводящий» удар сверху, какой бьют в подворотне — медленный, сильный, но для человека, который хоть что-то понимает в драке, смехотворный.

Всё произошло за долю секунды.

Я не стал бить. Не было нужды.

Я сделал короткий, резкий шаг влево, внутрь его замаха.

Его кулак пролетел