Андрей Посняков - Последняя битва

Ознакомительный фрагмент

– Дай-то Бог! – Встав с лавки, боярыня перекрестилась на висевшую в углу икону и низко поклонилась.

Иван тоже перекрестился, подошел сзади, обняв жену за талию, снял паволоку, поцеловал в шею, почувствовав, как заиграла кровь. Оглянувшись на дверь, быстро снял с супруги телогрею, повернув к себе, поцеловал крепко-накрепко в губы. Не так просто поцеловал – с жаром!

– Тихо, тихо, – притворно отбиваясь, шептала Евдокся. – Пошли хоть в опочивальню…

– Идти больно долго, – оторвавшись от губ, пошутил Иван, сноровисто расстегивая длинный ряд пуговиц алого Евдоксиного саяна. Расстегнул, бросил на лавку одежку, оставив супружницу в тонкой белой рубахе, провел рукой по спине, груди, сжал…

Боярыня застонала, сама уже стянула через голову рубаху, призывно улыбаясь, провела руками по животу, талии, бедрам… Иван быстро скинул одежку, и два по-молодому гибких тела слились в едином любовном порыве…

Утро после Благовещенья выдалось солнечным, светлым. От солнца-то, ярким лучиком пробивавшегося в щели ставни, Иван и проснулся на ложе. Проснулся один – Евдокся, как и положено справной хозяйке – уже давно, едва забрезжило, встала. Хоть и боярыня – а все ж все хозяйственные дела вела лично, так, в общем-то, и было везде принято, слуги слугами – а лучше хозяйского пригляду нету.

Быстро одевшись, Иван причесался костяным гребнем, пройдя в горницу, умылся у рукомойника и, сотворив утреннюю молитву, поднялся в детскую, где – одни уже, большие – спали сыновья. Дочка Катюшка почивала в соседней горнице, с нянькой. Туда Иван не пошел – пусть поспит; распахнув дверь, остановился у сыновей на пороге. Те уже поднялись, оделись – теперь игралися деревянными сабельками – Мишаня с Панфилом. Оба высокие для своих лет, тоненькие, стройные, востроглазые. Увидав отца, обрадовались:

– Ой, батюшка, батюшка пришел!

Полезли было целоваться, да Иван взглянул строго – притихли. Встав рядком, поклонились, как положено, в пояс:

– Здрав буди, батюшка, как спал-почивал?

– И вы здравы будьте, чада! – Раничев улыбнулся, обнял детей. – Подарки вот вам привез.

– Ой, покажи, покажи!

– Там, в людской на лавке лежат. Возьмете.

– А мне, а мне подарок привез? – послышался позади звонкий Катенькин голос. Иван обернулся, схватил, поднял дочку на руки, закружил – эх, в мать, в мать удалась дева – такие же глазищи зеленые!

– Конечно, привез, а как же? Неужто про боярышню свою позабуду?

– Настена вчерась на ночь сказку рассказывала, – прижавшись к отцовскому уху, поведала Катюшка. – Страшную.

– Страшную? – Иван притворно нахмурился. – Ужо боле не велю ей таких сказывать.

– Не, батюшка, вели сказывать! Интересно. А Мишка с Панфилкой тож под дверями стояли, слушали.

– Ничего и не слушали, просто так, мимо шли.

– Цыть! – Раничев осторожно поставил дочку на пол. – Ладно вам спориться.

– Батюшка, а ты нас на охоту возьмешь? – снова пристали Панфил с Мишаней. – Обещал ведь.

– Обещал – возьму. Вот соберусь только.

– А когда, когда соберешься?

– И меня, меня на охоту!

– А ты мала еще, козявища!

– Сам ты, Панфилка, козявища! Батюшка, а чего он дразнится?

Иван хохотнул в усы:

– Ну вы мне еще тут драку затейте! Бегите вон лучше в людскую, за подарками.

– Ой, бежим, бежим! А ты, батюшка, с нами не идешь?

– Нет уж, увольте, – отмахнулся Иван. – И без вас делов сегодня хватит.

Сказал – и как в воду глянул.

Дел, и впрямь, оказалось много. Вернее даже сказать – одно, главное, дело неожиданно обросло немалыми трудностями. Старуха Мавря, известная в ближайших деревнях как колдунья, оказывается, три дня как куда-то сгинула. Люди по деревням шептались – поймали-таки Маврю монахи, заточили в обитель, теперь вот за колдовство сжечь хотят.

– Эвон, какие дела, – задумался Раничев. – Сжечь… Придется отбивать бабку… Эхма, опять с монастырем ссориться. Феофан-игумен ужо снова князю нажалуется – тот действовать начнет, еще бы: это где ж такое видано, что добрые вассалы приступом свои же монастыри брали? Нет, не годится приступом, тут хитрее надо, куда как хитрее… И сначала вызнать – точно ли монастырские бабку схватили иль, может быть, кто другой?

Отправив Проньку и еще нескольких слуг собирать по деревням сплетни, Раничев в ожидании их уселся за стол в маленькой своей горнице, которую именовал кабинетом, и, прихлебывая недавно сваренное пиво, принялся размышлять, глядя на матово сияющий пфенниг. Итак, во-первых, как у него оказалась эта монета? Видать, недавно, скорее всего – даже вчера, на Благовещенье. Если б раньше – Иван раньше бы и заметил, ну не было в эти времена таких крупных медях, не было! Даже серебряный ордынский дирхем – и тот поменьше будет, не говоря уж о меди – те уж совсем мелкие – в ноготь – монетки – «пуло», «мортка», «полпирога». Да и края у них вовсе не идеально круглой формы, совсем даже наоборот. Уж всяко заметил бы Иван пфенниг, ежели б тот появился раньше, заметил бы. Значит, процентов на девяносто пять можно считать, что пфенниг появился вчера. Тогда вопрос – откуда? В Угрюмове, в корчме Ефимия за старой башней? Может быть. А еще где может? Куда еще вчера заезжали? Ах да, к реке, на рядок, который теперь уже и не рядок, а самый настоящий город, правда, пока еще не очень большой. Да-да, в город-рядок заезжали. На постоялый двор заглядывали, вернее, это один он, Иван, заглядывал, вместе с провожатым… как его? Савватий, Савва, занятный такой паренек, немецкий знает… Немецкий… Нет, не может быть! Впрочем, разговорить его стоит. Черт! Он же и сдачу на постоялом дворе приносил! Сам-то Иван там не задерживался, вот дворский служка и опоздал со сдачей. Да, так и было! Сдача… Иван ведь серебряную деньгу им бросил – за пару кружек пива – то уж больно много, и большая наглость нужна кабатчику, чтоб с такой суммы да сдачу не дать, прикарманить. Значит – постоялый двор. Очень, очень может быть! Туда и отправиться, пока Пронька со служками не разузнают наверняка про бабку Маврю.

Решил – сделал. Выйдя на крыльцо, Иван свистнул слуг, велев седлать коня и, привесив к поясу саблю, в сопровождении двух вооруженных копьями воинов в блестящих на солнце кольчугах, выехал со двора. Воины скакали рядом вовсе не в целях безопасности, а для важности. Как вот в Ивановы истинные времена крутой банкир, даже если б и захотел, не мог себе позволить ездить на «Москвиче» или «Ладе», так и именитый вотчинник не должен был никуда ходить пешком, да еще без сопровождения. Такие были обычаи, что поделать? Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Вот и Раничев вынужден был повсюду таскать за собой пару-тройку людишек, а то и целый отряд – если ездил куда по очень важному делу. И не просто отряд – а людей молодых, отборных, кровь с молоком. Да и вооружены не кое-как – на головах шеломы, кольчужицы нержавые, в специальных бочонках песочком вычищены, у пояса – сабли, к седлам щиты круглые приторочены, разноцветные плащи – алые, небесно-голубые, желтые – развевает за плечами ветер. А как же?! Какова свита – таков и боярин!

Вот так и сейчас, ехали верхом на сытых конях – неслись по узкой дорожке к заливному лугу – красота! А вокруг, вокруг было так чудесно, что все – покрытый ярко-зеленой едва пробивающейся травкой с желтыми солнышками мать-и-мачехи луг, деревья с набухшими почками, кусты, синее, с белыми редкими облачками, небо, блестящая на солнце река – казалось ненастоящим, словно нарисованным рукой истинного мастера.

А нестись, нестись, подставив свежему ветру лицо – так было здорово, что просто попахивало каким-то детством! Да, детством. Ивану вдруг вспомнилось, как лет в десять он впервые оседлал мопед. Вернее, это был и не мопед вовсе, просто велосипед с приделанным к нему моторчиком, но велосипед большой, «взрослый», «Десна», а это совсем не то, что привычный подростковый «Уралец», на котором до того катался маленький Ваня. Тут все было не так, по-другому – и тяжело, и ноги до педалей не доставали, и равновесие держать трудно. Иван хорошо помнил, как уселся в седло, как приятели его, разогнав, отпустили, как зарычал мотор – и мопед поехал, словно бы сам собою, без всякого подчинения малолетнему седоку. Сначала, в самый первый момент, было страшно, а потом – просто здорово! И ветер бил в лицо, вот так же, как и сейчас, и пахло свежей травою, а в пронзительно-голубом небе сияло теплое весеннее солнце.

Иван помотал головой, уж слишком сильны были нахлынувшие вдруг впечатления детства. Тем временем впереди показался частокол рядка-города, ярко блеснула река, бившаяся коричневато-пенной волною о серые мостки пристани. Пристань была пока еще пуста, если не считать первых рыбачьих лодок, ничего – неделя-другая, и закачаются на волнах торговые суда – струги, прежде чем плыть в Угрюмов, причалят к рядку, обязательно причалят, ибо давно знают уже все торговые гости-купцы, что здесь, в новом граде у моста, можно и струги подчинить-подкрасить, и кое-что продать, да и купить с выгодою товарец – кузнецкий, бондарский, медвяной – все было хоть чуть, но дешевле, чем в Угрюмове или в монастыре.