Константин Шильдкрет - Розмысл царя Иоанна Грозного

Грозный поманил его пальцем и уставился с верой на образ.

— Не утешение ли от Господа сия весть аглицкая?

Духовник, не поняв, осклабился.

— Аль не услышит Господь усердных моих молений?!

Истомно потянувшись, Иоанн улёгся в постель.

— Ежели с агличанкой побраться, — раздумчиво протянул он, — быть в те поры Русии…

— В торгу великом со басурмены! — торжественно досказал Борис.

Евстафий неодобрительно покачал головой.

— Дозволь, преславной!

— Сызнов канонами потчевать будешь?

— Не положено православным при жёнах здравствующих жених…

— Прочь!

Едва духовник шмыгнул в сени, царь привлёк к себе Годунова.

— Ни единый, опричь тебя, не разумеет заботы моей.

И, точно оправдываясь перед собой:

— Господь-то всё зрит…

Всю ночь, провёл Грозный с пятой женой своей, Марией Нагой[139].

Давно уж Мария не видела мужа таким заботливым, нежным и ласковым. Изо всех сил стремясь поддержать доброе настроение царя, она в то же время зорко следила за каждым его движением и порывом, тщетно стараясь понять, искренен ли он или прикидывается.

Под утро Иоанн вдруг закручинился.

Царица робко прижалась к его груди.

— Не уйти ли, мой милостивец? Не опостылела ль яз тебе за долгу ночь?

— Куда? Куда идти тебе… — мягко погладил он её тёплую щёку. — Куда идти, ежели всюду вороги нас стерегут?

Его голос зазвучал туго натянутой струной.

— Замышляют противу нас с тобой, Машенька. Да и не токмо нашего живота ищут, но и младенца безвинного Димитрия[140] сулят смертью извести.

«Вот она, ласка его!» — подумала с тоскою Мария и чуть отодвинулась.

Царь любовно заглянул в её глаза.

— Ты не тревожься. Яз всё надумал. Покель жив, волос не упадёт с головы твоей.

И вкрадчиво:

— Порешил яз схоронить тебя со Димитрием до времени в Угличе…

До заставы провожал Иоанн жену и сына.

С умилением следили советники и стрельцы за тем, как царь, едва сдерживая рыдания, срывающимся голосом благословил в последний раз отъезжающих.

Уже колымаги скрылись за лесом, а Грозный всё ещё, заломив руки и подавшись туловищем вперёд, продолжал с надрывом взывать в пространство:

— Господи! Сбереги! Наипаче помилуй плоть и кровь мою, Димитрия-младенца!

В первое же воскресенье царь пожелал принять в Кремле аглицких гостей.

Советники с утра обрядились в лучшие свои одежды.

Стрельцы завалили приёмный терем ворохами соболиных, росомашьих и бобровых шуб, куньими шапками, слитками золота и блюдами, полными драгоценных камней.

Царь сидел на высоком дубовом кресле и, выслушивая приветствия, небрежно перебирал в руке изумрудные чётки.

Когда толмач кончил, — старик англичанин, не выдержав, склонился над золотым слитком.

Гордая улыбка чуть шевельнула морщинки на лбу Иоанна.

— Ты поведай ему, — подмигнул он толмачу, — что злата у нас яко листьев на земли в лесу по осени: тако и треплется под ногами.

И, наклоняясь к гостю, по-детски причмокнул:

— Ударишь челом, яз для потехи Москву всю златым мостом покрою.

Выслушав толмача, англичане, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, с сугубым вниманием принялись разглядывать выставленное напоказ добро.

Борис поклонился Иоанну:

— Не упрел ли ты, преславной? Разоблачился бы!

Не дожидаясь согласия, он снял с приподнявшегося молодцевато Грозного две шубы, верхний кафтан из объяри, другой — из тафты, с золотом и алмазами, третий — из голубого атласа, с хризолитами и рубинами, и четвёртый — алый, шёлковый, с яхонтами и сапфирами.

Старик гость что-то шепнул соседу.

Царь насторожился.

— Никак, сдаётся, про варваров помянул басурмен!

Толмач схватился за голову.

— И в думке не было, государь!

Но Иоанн гневно толкнул толмача посохом и жутко уставился на Бориса.

— Не впрямь ли языки правду болтали, будто басурмены варваром меня обзывают?

Борис умоляюще сложил руки.

— А ежели и правда, — не гневайся покель. Не то придут гости в землю свою, королеве чего доброго лихо про тебя наболтают, царь.

Грозный сразу стих и уже милостиво похлопал толмача по плечу.

— Яз ведь без умыслу…

Перед тем как отправиться в трапезную, царь вдруг засуетился.

— Эка память стала!.. Кликни-ко, Друцкой, золотаря, покель сызнов из головы вон не ушло!

В сенях он передал золотой слиток давно поджидавшему умельцу и строго погрозился:

— Токмо допрежь того, как блюдо будешь творить, за весом в оба глазей. Сам ведаешь, что все русийские мои — воры!

Старший гость добродушно хихикнул.

— А и вы, ваше величество, русийской!

Грозный сдвинул брови:

— Кой яз русийской! Русийские — варвары, а мои предки были германцы!

А про себя злобно подумал:

«Показал бы яз тебе, басурмен, кой яз германец! Отведал бы ты моего русийского кулака!»

Во всё время пира царь старался держаться как можно ласковее с чужеземцами и ни на мгновение не выдал лицом невыносимой боли в ногах и пояснице.

Вечером, когда гости ушли, он беспомощно упал на руки Годунова.

— Извели меня те басурмены!

Его унесли в опочивальню.

Кремль точно вымер, утонув в гробовой тишине.

Иван-царевич примостился рядом с Борисом[141] на краю постели и, затаив дыхание, следил за корчащимся от болей отцом. Фёдор стоял сумрачно у аналоя.

— Аль по благовесту погребальному стосковался? — неожиданно лязгнул зубами больной.

Царевич вздрогну и отступил к двери:

— К венцам, батюшка, положены смехоточивые благовесты, а не погребальные.

И, опускаясь на колени:

— Покажи милость, поставь меня сызнов набольшим на твоей свадьбе.

Иван схватил брата за ногу и, как кутёнка, оттащил к порогу.

— Ты у Собакиной, ты и у Анны Колтовской набольшим был!

С тёплой улыбкой Грозный следил за детьми.

— Не брани, Ивашенька, его. Поставил бы яз тебя набольшим, да противу канонам то: не можно тебе по втором браке твоём.

Царевич вдруг освирепел.

— А сам-то ты по канону?! Пять раз венцы принимал!

— Молчи, Ивашка!

Чуя беду, Борис торопливо встал между спорящими. Иван с силой оттолкнул советника и затопал ногами.

— И не примолкну! И то в счёт не беру Васильчикову да Мелентьеву, да и колику силу ещё невенчанных!

Забыв о боли, Иоанн кошкой прыгнул на сына. Царевич изловчился и выскочил в сени.

— Пиши! По всей Русии абие весть возвести! — задыхаясь от гнева, вцепился Грозный в горло Годунова. — Федьке стол свой отдаю. А его — в послушники! В чернецы!

Тоскливо длились кремлёвские дни. Как в стане, готовом к бою, кишели сени и двор вооружёнными с головы до ног дозорными.

Иоанн запретил проходить кому бы то ни было по хоромам без разрешения Бориса. Сам он перестал показываться на людях. В каждом шорохе и случайном взгляде близких чудились ему лихие замыслы и лицемерие.

Часто тишину ночи раздирали смертельные стенания и крики царя, осаждаемого толпой жестоких призраков. Весь в холодном поту, он судорожно грыз гнилыми зубами подушку, отбивался ногами и руками от невидимых ворогов и с ужасом чувствовал, что гибнет.

Евстафий не отходил от больного, исступлённо кропил стены свячёной водой, дул и плевался, изгоняя из опочивальни бесов.

Длинные пальцы царя шарили в воздухе и, сжимаясь в кулаки, так хрустели, как будто переламывали чьи-то кости.

— Преславной! — стонал время от времени духовник. — Опамятуйся!

Измученный страшною борьбой, Иоанн наконец забывался в тревожном полубреду.

И снова напряжённая тишина висла над чёрным Кремлём, каменными изваяниями стыли перепуганные дозорные, и серым пятном колебался распластавшийся на полу перед образом протопоп.

Утром, после молитвы, Грозный задавал Годунову один и тот же неизменный вопрос:

— Надумали ль те басурмены?

Борис обнадёживающе улыбался.

— Надумают, государь! Где им ещё для королевны жениха пригожей сыскать?

Но однажды в опочивальню пришёл Друцкой и, остановившись у двери, закрыл руками лицо. — Аль лихо?

— Грамота, государь, была басурменам от агличанки!

Иоанн с показным спокойствием поиграл бородой и уставился в подволоку.

— Ну, а в грамоте что?

— Сказывает агличанка, будто во младости ещё пребывает королевна. И надумала в девках покель её ещё держать.

И, отвесив земной поклон, бочком выбрался в сени.

Чтобы избавиться от охватившей всё существо гнетущей пристыжённости, Грозный приказал подать вина.

Захмелев после первого же глотка, он обнял Ивана-царевича и погляделся в зеркальце.