Оттепель - Роман Смирнов
Карандаш Василевского прошёл по карте, обведя новую линию фронта.
— Наши потери: убитых — две тысячи сто девяносто, раненых — четыре тысячи семьсот. Танков потеряно безвозвратно — двадцать три. Боеприпасов израсходовано — на четыре дня, вместо расчётных трёх.
— Кольцо? — спросил Сталин.
— Кольцо замкнулось на тридцать втором часу. Нечаев вышел к Шклову в двадцать три часа четвёртого июля, перекрыл шоссе. Двадцать девятая мотострелковая соединилась с ним к пяти утра пятого. Но к этому часу главные силы противника, колонна Ноймана, уже обошли Шклов лесным просёлком южнее и вышли на горкинское шоссе. В кольце осталась двести четырнадцатая, прикрывавшая отход; её остатки прорвались через болото на юго-запад к двадцати двум часам пятого. Тысяча четыреста пленных — те из двести четырнадцатой, кто не успел или не смог уйти за прорывом.
— Значит, кольцо было, — сказал Сталин. — Но не удержалось.
— Не удержалось. Причина — недостаток сил на внутреннем кольце. От перехвата шоссе до выхода главной колонны прошло шесть часов. Шесть часов — это то, что мы смогли.
— Рокоссовский мог усилить?
— Нет. Всё было введено в бой. Это — потолок.
Сталин кивнул.
— Второе направление. Запорожье.
— Плацдарм на западном берегу, — начал Василевский. — Семь километров по фронту, четыре с половиной в глубину. Понтонный мост наведён, грузоподъёмность двадцать шесть тонн. Танки переправлены — тридцать два Т-34 на западном берегу.
— Мост один? — перебил Сталин.
— Один. Второй наводить не из чего — понтонный парк израсходован. Но первый держит. Немецкая контратака на вторые сутки отбита. Плацдарм расширяется.
— Перспектива?
Василевский помедлил. Перспектива не доклад, а оценка; Василевский, приученный Шапошниковым к точности, не любил оценивать то, что ещё не стало фактом. Но Сталин спросил.
— Перспектива — развитие на север, вдоль западного берега. Если к осени нарастим силы на плацдарме — удар в тыл тем частям, которые стоят у Кременчуга. Это — план на следующую операцию, не на эту.
— Хорошо. Потери.
— Триста двенадцать убитых, шестьсот два раненых. Потери понтонной роты — четверо раненых. Один утонувший.
Сталин посмотрел на Василевского.
— Один.
— Один, — повторил Василевский. И больше ничего не сказал. К этому «одному» добавить было нечего.
— Третье направление, — сказал Сталин. — Коротко.
— Двина. Конев. Переправа у Уллы успешна. Плацдарм четыре на три километра. Мост один, повреждён дважды, ремонтируется. Плацдарм узкий, развить наступление в глубину Конев не смог. Просит второй мост, рекомендую дать. Потери — четыреста восемьдесят убитых, девятьсот двадцать раненых.
— Дайте.
Василевский положил карандаш на стол. Отступил на шаг от карты. Доклад был закончен.
Сталин сидел и смотрел на три карты, лежавшие рядом: Орша, Запорожье, Двина. Три направления, три прорыва, три разных результата.
— Александр Михайлович. Итог — одним словом.
Василевский подумал. Коротко, две секунды.
— Прорыв. Не разгром. Линия Гальдера сломана в двух местах из трёх. Немецкая армия отошла, сохранила структуру, но потеряла позиции. Впервые с зимы — пленные в значительном количестве. Но армия Гальдера цела, и новый рубеж она займёт, и к осени на нём будут доты и мины, как на предыдущем.
— Значит, — сказал Сталин, — снова.
— Снова.
Василевский молчал. Сталин молчал. Потом Сталин снял трубку телефона.
— Молотова ко мне.
Молотов пришёл через двадцать минут. В чёрном костюме, без блокнота. Увидел Василевского, увидел карты на столе, понял: доклад был, теперь его очередь.
— Вячеслав Михайлович. Садитесь. Результаты наступления — перед вами. Василевский доложил. Теперь — ответ Беку.
Молотов сел, посмотрел на карты. Не вчитывался: ни стрелы, ни цифры ему были не нужны. Нужно было одно: состоялся ли удар. Состоялся.
— Формулировка готова с двадцать восьмого июня, — сказал Молотов. — Помню наизусть. Канал — Берн, через Новикова. Текст: правительство Советского Союза подтверждает позицию, изложенную в ответах от января и апреля. Прекращение военных действий возможно на условиях безоговорочного прекращения сопротивления германскими вооружёнными силами. Иные форматы не рассматриваются.
— Дополнение, — сказал Сталин. — Одна фраза.
Молотов слушал.
— Правительство Советского Союза обращает внимание на то, что события последних дней на фронте подтверждают бесперспективность продолжения военных действий со стороны Германии и настоятельно рекомендуют германскому руководству принять единственный формат, ведущий к прекращению кровопролития.
Молотов повторил фразу про себя: губы шевельнулись, глаза на секунду ушли внутрь. Этого было достаточно.
— Жёстко.
— Жёстко. Потому что Бек сказал через Циммермана: это последнее предложение. Если так — пусть услышит последний ответ. После этого — канал закрыт с обеих сторон.
— Бек это получит послезавтра, — сказал Молотов. — Хотя он три дня читает сводки Гальдера и итог уже знает. Нота — для протокола и для истории.
— Для истории — тоже нужно, — сказал Сталин.
— Черчиллю?
— Черчиллю — сегодня. Копию ответа и сводку по наступлению. Пусть видит: мы не только говорим, но и делаем.
— Рузвельту?
— Рузвельту — через Литвинова. Информационно, без нажима.
Молотов встал. Василевский тоже. Они вышли вместе, и в дверях Молотов посторонился, пропуская Василевского.
Глава 29
Оттепель
I
Двенадцатого июля Сёмин сидел в траншее на западном берегу Днепра, в трёх километрах от того места, где неделю назад стояла первая немецкая линия, и писал письмо.
Писать было не на чем: бумаги не было. Тимохин нашёл в захваченном блиндаже немецкий блокнот, тонкий, в серой обложке, с разлинованными страницами, на которых кто-то начал писать по-немецки и бросил на третьей строчке. Тимохин вырвал исписанные страницы, отдал блокнот Сёмину.
— Пиши. У тебя же никому?
— Никому.
— Ну вот. Напиши кому-нибудь.
Сёмин сидел с блокнотом на колене и с карандашом, который одолжил у Касатонова, и думал, кому писать. Матери нет, умерла в тридцать девятом. Отца не знал. Жены не было. Оставался Прохоров: второй батальон, тот же полк, полтора километра по траншее. Но полтора километра на фронте стоят полутора тысяч в мирной жизни: увидеться можно только случайно, а случая пока не было.
Сёмин написал:
«Лёша. Жив. Берег взяли четвёртого. Наших в роте осталось семьдесят один. Я цел. Карабин работает. Напиши, как у вас. Сёмин. Полевая почта 32714.»
Перечитал. Коротко. Но длиннее и не нужно: Прохоров поймёт всё, что не написано.
Сложил лист вчетверо. Убрал в карман гимнастёрки, к двум запасным обоймам и сухарю. Отдаст ротному писарю, когда тот придёт с почтой.
Лопатин сидел рядом, привалившись спиной к стенке траншеи. Левая рука на перевязи, повязка свежая, фельдшер менял утром. Кость цела, мясо заживает. В госпиталь не пошёл.
— Написал? — спросил Лопатин.
— Написал.
— Кому?
— Прохорову. Второй батальон.
Лопатин кивнул. Не спросил больше.
Касатонов чистил винтовку. Тимохин спал. Бережной сидел на
