Смоленское лето - Константин Градов

Восемьдесят дней.

Двадцать восьмого июня я падал в горящем «иле» над Березиной. Тридцатидевятилетний мужик, восемь тысяч часов налёта, трещина на левом колене от велосипеда в четвёртом классе. Падение — на «яке» над травяным полем под Москвой, запах травы — единственное, что помнится из той секунды точно. Всё остальное — рывками, как кадры, которые не всегда вспоминаются по порядку.

Сейчас мне двадцать.

Шрам в виде полукольца на правом предплечье — не получал. Младшая сестра четырнадцати лет в Подлесном. Отец-кузнец, выходящий из кузницы поздно. Мать с язвой, лежит четвёртый день, может, дольше. Майор Трофимов — командир. Старшина Прокопенко, у которого Полтавщина под немцами с пятнадцатого августа, и он ещё не знает наверняка. Жорка Гладков с гармонью. Захаров с серьёзным лицом, которое иногда умеет быть взрослым. Морозов, который тихо одевается по утрам. Тихонов, чистящий сапог. Анохин, у которого я не знаю отчества — узнаю в Вязьме.

И ушедшие.

Котов из Колывани под Новосибирском — похоронен у леса под Смоленском. Павлюченко из Харькова — у самого края нашего переднего края под Ельней. Беломестный, которого я видел один раз в строю. Смирнов, погибший до того, как я успел его узнать. Трое других, которых я знаю только по списку Беляева, тоже до того, как.

Беляев в санбате в десяти километрах. К ноябрю обещают вернуть. Я в это верю — потому что иначе верить нечему.

Шестое сентября оказалось шестым сентября.

Завтра утром мы перелетим в Вязьму. Это не глубокий тыл. Это просто восточнее.

Дальше будет Москва. Она уже сейчас стояла впереди — не городом на карте, а далёким ровным мотором. Потом ещё, и ещё.

Но сейчас — Вязьма, утренний перелёт и семёрка в капонире.

Вот и всё, что есть.

Я бросил окурок в траву. Растёр сапогом. Пошёл к машине.

Впереди стояла Москва.

Nota bene

Еще у нас есть:

«Анонимность».

* * *

Штурмовик. Смоленское лето