Отверженный X: Семья - Алексис Опсокополос

крепкой. Всё же, одно дело — смотреть глазами дикого животного, и другое — глазами анимага, который всеми силами старается тебе помочь.

Сокол взлетел, дал большой круг, а я попытался в это время его контролировать. К сожалению, сразу не получилось. Я видел его глазами, мог рассмотреть даже кузнечика в траве с той небольшой высоты, на которой он летал, но никакой сигнал сапсану подать я не мог. Силой мысли не мог, но отчаиваться не стоило — были другие варианты.

А постарался максимально усилить связь между мной и сапсаном, прочувствовать его, а не просто смотреть его глазами. И когда мне показалось, что я достиг пика нашей связи, я на несколько секунд мысленно закрыл глаза. Затем открыл и закрыл лишь правый глаз. Потом левый. После этого я махнул анимагу, чтобы тот возвращался, а когда он подлетел, я знаком велел ему вернуться в человеческий облик.

— Что ты чувствовал? — спросил я Антона, когда тот снова стал эльфом.

— Будто у меня в голове кто-то сидит, — ответил парень. — Но это нормально, так всегда.

— Ты чувствовал, что я пытаюсь закрыть твои глаза?

— У тебя это получилось. Сначала оба, потом по очереди правый и левый.

Я удовлетворённо выдохнул. Получилось! Пусть я не смог подчинить себе волю сапсана, но я хотя бы получил возможность подавать ему сигналы.

— Тогда будем использовать это для подачи сигналов, — сказал я. — Моргну три раза правым глазом — посмотри направо; закрою правый глаз на пару секунд — лети направо; то же самое с левым глазом. Моргну три раза двумя глазами — лети прямо. Закрою оба глаза на пару секунд — значит, долетел до нужного места, останавливайся. Запомнил?

— Запомнил, — подтвердил Антон.

— Тогда давай проверим, и, если получится, попробуем эти навыки отработать.

Анимаг кивнув и тотчас же обратился птицей.

В шатёр мы вернулись через час и за это время вполне неплохо научились понимать друг друга. Собственно, потому и вернулись, что я разглядел сверху, что у ставки стоит Романов и разговаривает с Воронцовым и ещё какими-то незнакомыми мне магами. Как только я подошёл к Александру Петровичу и поздоровался со всеми, кесарь тут же заявил своим собеседникам, что ему надо отлучиться, и кивнул мне, приглашая идти за ним.

Мы отошли к другому шатру, поменьше, расположенному примерно в ста метрах от ставки. Вокруг него стояла усиленная охрана. Мы вошли внутрь, и я изрядно удивился. Внутри шатра стоял небольшой стол, на котором были расставлены какие-то баночки и коробочки, и больше ничего там не было. Что охраняли парни снаружи, было непонятно.

— Я хочу связать нас с тобой одним заклятием, — произнёс кесарь, заметив моё удивление. — Это очень сильное заклятие магии крови, доступное единицам. Оно поможет мне чувствовать тебя, где бы ты ни был, твоё состояние и примерное местоположение. Думаю, лишним это не будет.

— А оно работает в двух направлениях? — поинтересовался я.

— В теории да, но на деле — вряд ли, — ответил Александр Петрович. — Максимум, что ты сможешь почувствовать, это, если меня убьют. Потому что тогда связь прервётся, и ты это ощутишь.

— Но почему такие ограничения?

— Потому что ты не маг крови и не владеешь нужными заклятиями. Ты, конечно, парень талантливый, и вполне мог бы их изучить, но за пару часов ты их точно не осилишь. Да и не нужно нам это. Для нас сейчас важнее, чтобы я тебя чувствовал и знал, где ты находишься.

— Думаете, я могу потеряться?

— Думаю, стоит подстраховаться. Эджертон теперь владеет зеркалом Монтесумы, поэтому случиться может всё что угодно. Ты, как никто другой, должен понимать, что этот Великий артефакт способен на многое.

— Да уж, способен, — согласился я, вспомнив, как при помощи этого зеркала Хосе меня чуть не убил.

Александр Петрович разложил на столе всё, что ему должно было пригодиться в процессе наложения заклятия, и спросил:

— Готов?

— Да, — ответил я.

— Тогда выпей это!

Романов протянул мне в небольшой чашке какое-то зелье — мутное, слегка розоватое, густое. Раньше я бы сто раз подумал, прежде чем это пить, но я уже давно доверял Александру Петровичу и понимал: он знает, что делает, и однозначно не желает мне зла. Я взял чашку и выпил зелье. На удивление оно не имело никакого запаха, а на вкус лишь слегка кислило. И в желудке вообще никак не ощущалось.

— Надо немного подождать, — сказал кесарь. — Чтобы оно начало действовать.

Примерно через минуту он принялся негромко начитывать какое-то заклятие. Вроде на русском, но толком я ничего не разобрал. И почти сразу у меня по коже пробежал морозец. Началось от солнечного сплетения, охватило весь живот, затем грудь, перешло на спину и добралось до кончиков пальцев рук и ног.

— Что ощущаешь? — поинтересовался Александр Петрович.

— Мороз по коже, — ответил я.

— Это хорошо. Значит, процесс пошёл. Твой организм принял зелье так, как нужно. Сейчас оно проникнет в твою кровь. Ещё пару минут надо подождать.

Через две минуты кесарь взял со стола серебряную чашу средних размеров и небольшой, похожий на скальпель, с виду очень острый нож.

— Мне нужна твоя кровь, — сказал Романов.

Этим он меня ничуть не удивил: было вполне логично, что сильное заклятие магии крови будет накладываться с использованием этой самой крови.

— Больно не будет, — предупредил кесарь.

— Даже если и будет, это явно мелочь по сравнению, с тем, что меня сегодня ещё ожидает, — заметил я.

Александр Петрович усмехнулся, но ничего не сказал. Он быстро сделал небольшой разрез у меня на запястье, собрал немного крови в чашу, после чего при помощи магии «запечатал» рану. Больно действительно не было, возможно, Романов незаметно для меня обезболил место надреза.

После этого кесарь сделал такой же надрез на своей левой руке и добавил в чашу свою кровь. «Запечатал» свою рану, убрал нож и принялся начитывать нужное заклинание. Почти сразу же кровь в чаше забурлила. Не закипела, а именно забурлила, словно сквозь неё пропускали воздух через компрессор. Когда бурление закончилось, кровь стала тёмной, практически чёрной.

Александр Петрович достал из стоящей на столе коробочки какой-то небольшой прозрачный кристалл и бросил его в чашу. Кровь тут же стала алой. Романов после этого радостно выдохнул — видимо, изменение цвета показало, что