Коммерсант 1985 - Андрей Ходен
Он не заметил, как уснул.
Разбудил его стук в дверь. Резкий, настойчивый. Максим вскочил — за окном уже светало. Часы показывали половину седьмого.
— Кто?
— Я, — голос Сергея.
Он ввалился в комнату — замерзший, но с горящими глазами. В руках — плотный конверт.
— Есть! — выдохнул он. — Петров дал. Там документы, что машины с теми номерами числились за ведомством Сомова еще полгода назад. Списание — липа. Он их не списывал, он их использовал. Если это вскроется…
— Сомову крышка, — закончил Максим.
— А у меня есть! — Лариса появилась в дверях, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. — Иванов дал добро. Если будут документы, он выходит на прямую линию с Москвой. У него там свой человек.
Они стояли втроем посреди тесной общажной комнаты, и Максим смотрел на них и не верил. Еще вчера он был один. Сегодня у него была команда.
— Что теперь? — спросил Сергей.
— Теперь я иду к Сомову, — сказал Максим. — С вашими документами. И с ультиматумом.
— Это опасно, — нахмурилась Лариса.
— Это единственный шанс. — Максим взял конверты, спрятал во внутренний карман. — Если я не вернусь…
— Ты вернешься. — Сергей положил руку ему на плечо. — Мы с тобой.
— Я пойду с тобой, — сказала Лариса. — До входа. Буду ждать.
Максим хотел отказаться, но посмотрел в ее глаза и понял: бесполезно.
— Пошли.
У того самого серого здания без вывесок они остановились. Лариса сжала его руку.
— Помни: ты не один. Что бы он ни говорил, что бы ни обещал, ты не один.
— Помню.
Он вошел. Длинный коридор, зеленая краска, знакомая дверь. Волков уже ждал — стоял у входа в кабинет Сомова, курил, глядя в окно.
— Явился, — сказал он без эмоций. — Заходи. Полковник ждет.
Максим вошел. Сомов сидел за столом, перед ним — тот самый контракт, уже отпечатанный в двух экземплярах.
— Садитесь, Карелин. — Он указал на стул. — Время пришло. Решение приняли?
— Принял. — Максим сел, положил руки на стол. — Но сначала послушайте меня.
Сомов приподнял бровь.
— Слушаю.
Максим достал конверты, разложил перед полковником. Документы, схемы, копии, показания. Сомов смотрел, и лицо его медленно менялось. Из надменного становилось напряженным, из напряженного — бледным.
— Это вы откуда взяли? — спросил он тихо.
— Неважно. Важно то, что у меня есть копии. И что через час, если я не выйду, эти копии уйдут по адресам. В горком, в обком, в Москву. К людям, которые, как мне сказали, вас не очень любят.
Сомов молчал долго. Потом откинулся на спинку стула.
— Вы понимаете, что вы делаете? Вы объявляете войну системе.
— Нет. — Максим покачал головой. — Я объявляю войну вам. Лично. Система останется. А вы… вы можете либо отступить, либо погибнуть. Выбирайте.
Тишина в кабинете стала плотной, как вата. Сомов смотрел на него, и в его маленьких, колючих глазах мелькнуло что-то, чего Максим не ожидал — уважение.
— Вы рискованный парень, Карелин. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ладно. Забирайте свои бумаги. Контракт аннулируется. Но запомните: я этого не забуду.
— А я не забуду, что вы пытались меня сломать. — Максим встал, собрал документы. — Думаю, мы квиты.
Он пошел к двери. У порога остановился, обернулся.
— И еще, товарищ полковник. Передайте Волкову, что наше сотрудничество закончено. Я больше не его источник.
— Передам, — глухо сказал Сомов.
Максим вышел. Волков стоял в коридоре, курил уже вторую сигарету. Увидев его, выпустил дым и спросил:
— Ну?
— Ну, — ответил Максим. — Прощайте, капитан.
Он пошел по коридору, не оглядываясь. За спиной молчали. Только шаги гулко отдавались в пустом пространстве.
На улице его ждала Лариса. Увидев живым и невредимым, она рванула к нему, обняла, прижалась.
— Получилось?
— Получилось.
Они стояли посреди серого, мокрого утра, обнявшись, и мимо шли люди, и никто не обращал на них внимания. А они смеялись и плакали одновременно, потому что сегодня, в этом городе, в этой стране, они победили. Хотя бы один раз. Хотя бы на один день.
Вечером они сидели в «Диалоге» втроем. Пришел Широков, принес бутылку шампанского — настоящего, советского, с пробкой, которую Сергей запустил в потолок. Пришла Клавдия Матвеевна с банкой варенья — той самой, смородиновой. Зашел даже Петров с Уралмаша, посидел, выпил за успех.
Максим смотрел на них и не верил. Еще вчера он был один. Сегодня у него была семья. Странная, сборная, но семья.
Поздно ночью, когда все разошлись, он остался в «Диалоге» один. Достал из кармана монету — пять копеек 1984 года. Посмотрел на нее, на стертого орла, на выщерблину на ребре.
Потом подошел к стойке, высыпал мелочь из кассы, нашел среди пятаков и копеек такую же монету. Положил их рядом. Две монеты. Два начала. Одно — старое, другое — новое.
Он взял старую монету, сжатую в кулаке в тот первый день в парке Маяковского, и положил в конверт. Запечатал. Написал: «На память. 02.12.84». Спрятал в ящик.
Новая монета осталась в кармане. На удачу.
Он вышел на улицу. Ночь была теплой, пахло весной. Где-то вдалеке гудел трамвай. Жизнь продолжалась.
А в кармане у него лежала новая монета и старый конверт с деньгами, которые он так и не потратил. Напоминание о том, через что он прошел. И о том, что впереди — новая жизнь. Другая. Своя.
Он улыбнулся и пошел в общежитие.
Завтра будет новый день. И в этом дне будет всё: работа, друзья, Лариса, «Диалог», борьба, победы и поражения. Но главное — в этом дне будет он сам. Целый. Не сломленный. Живой.
И этого достаточно.
Когда все разошлись и «Диалог» опустел, Максим ещё долго сидел за стойкой, перебирая в памяти события этого дня. За окном уже давно стемнело, фонари отбрасывали жёлтые пятна на мокрый асфальт, и город готовился ко сну.
Он уже собрался уходить, когда в дверь постучали. Тихо, неуверенно.
— Кто?
— Это я, — голос тёти Зои.
Он открыл. Пожилая женщина стояла на пороге в стареньком пальто, кутаясь в вязаный платок. В руках она держала авоську с чем-то круглым, завёрнутым в газету.
— Забыла вот, — сказала она виновато. — Пирожки. С капустой. Я напекла с утра, хотела вас с Серёжей угостить, да закрутилась, убежала. А они так и остались в подсобке, на полке. Думаю, пропадут же, ночь ведь.
— Теть Зой, да вы чего, — Максим взял авоську. — Спасибо огромное. Завтра с Сергеем съедим.
— Ну и ладно, — она заглянула внутрь, на пустой зал, на погашенную лампу над стойкой. — Один сидишь? Устал, поди?
— Есть немного.
— А ты не сиди тут, иди домой. — Она погрозила
